Книга Неверморе, страница 44 – Елена Ядренцева

Что такое сен-ти-мен… Нет, я не спрашивала, просто иногда его слов как будто становилось слишком много. В ушах шумело. Я вообще с трудом ходила, но, во-первых, свято была уверена, что так было всегда, а во-вторых – это же город выкачал из меня силы! Если б не этот, если б не его шнурки и неустанная поддержка и забота – я бы вообще уже свалилась и не встала, а так…

— Но как только – слушай меня! – как только ты выпустишь свою ярость в главном зале, или хотя бы на плацу, в лицо вот этому, кто недостоин своей дочери, или в казармах, как только ты покажешь им, кто ты на самом деле, покажешь, на что ты способна – ты, моя ученица! – покажешь им, что горы есть и будут сильнее улиц, – тебе сразу же станет легче. Ты ведь веришь мне?

Я верила.

— Вот ведь как под копирку, – горячилась Агния, когда мы с нею только-только познакомились в реабилитационном центре и сидели в столовой. Ужин уже кончился, и мрачная женщина из персонала уже начинала сдвигать стулья и столы к бежевым стенам, расписанным цветами и листьями (по вечерам тут было что-то вроде дискотеки). – Как на одном… постой-ка, я забыла… как на одном заводе их штампуют!

А я тогда еще не знала, что такое завод, вернее, не вспомнила, что знаю. Но постойте, по порядку.

Агния тоже путала слова и тоже путала, что она помнит, что не помнит, и если бы не она – я не освоилась бы, или, по крайней мере, не освоилась бы так быстро. Мне очень повезло с ней встретиться, уж не знаю, насколько ей со мной, учитывая свежие открытия насчет уничтожения зеркал; но снова – нет, давайте по порядку. К тому моменту, как я научилась злиться, мне уже было лет шестнадцать на местный счет. Под горой время течет прихотливо, я до сих пор не знаю, сколько там прошло снаружи, знаю только, что из деревни не присылали еще одной жертвы: этот теперь нас коллекционировал и вторую такую ни за что не упустил бы. А может быть, просто она была другая и я ее не заметила.

Этот мог бы отправить меня с кем-нибудь из пленников – мол, нате вам довесок, все равно она не годится, уж такая жалкая, и это даже сработало бы – злюсь я или не злюсь, умею ли швыряться колючей раскаленной чернотой или не очень. Покидать гору было как еще раз умирать. Ну, то есть первый раз я мысленно умерла, когда меня вот только-только отправили в жертвы, и там особо ничего и не почувствовала, логичный финал; а второй раз случился в день отбытия.

Этот мог бы отправить меня во главе посольства (или как это называется, как-то иначе – когда угрожают?), мог бы отправить меня гонцом с гордым ультиматумом, и флаги реяли бы по обеим сторонам от меня, и солнце бы светило в спину, и торжественный миг длился бы до тех пор, пока до кого-нибудь бы не дошло, что я неграмотная. Как я мечтала въехать в белый город вот так, прямо! Но этот был неумолим.

— Во-первых, – говорил, – у нас нет лошадей. У нас даже ящеров завалящих нет, и на вихре я тебя нынче не смогу домчать.

Конечно! Он же ведь снова начал экономить мою силу, берег ее для города. Какие уж тут вихри.

— Во-вторых, – продолжал он, и собственный план его увлекал сильнее, чем меня, – ты не должна сразу показывать, что умеешь. Как ты иначе проберешься в сердце города? Как ты взглянешь в лицо своему отцу?

Чуть забегая вперед – преотлично я взглянула, прямехонько в бальной зале. В танцевальной. Они там все носили перчатки чуть не до локтей, женщины в смысле, и юбка у них была не одна, а иногда и не две, и все они были как ожившие цветы и вазы, а некоторые себя заковывали в кости. Так и ходили в таких тонких, но твердых железных костях, еле дышали, и я еще подумала – кто им велел? Кто их господин? Это как мои шнурки. И я стояла за портьерой, наблюдала, как мой отец танцует с женщиной, чья прическа стоила больше, чем вся наша деревня, и молчала. Маленький зверек во мне все-таки сослужил отличную службу. Я смотрела, как эти кружатся, уже почти не ежилась от музыки, не говоря уж о том, чтобы пригибаться, и думала – они даже не знают. Пока мама там заговаривает воду, пока с ней говорят через губу и уводят детей, когда она проходит мимо, они здесь пляшут. Отец танцевал хорошо, пола еле касался, он вообще был тонкий, гибкий, неясно, как он мог одолеть этого, который сам был будто часть земли и камней. Тонкий, гибкий, беспечный, и смеялся раньше всех. Что мама… почему мама не могла найти любовь с одним из наших мужчин? Он ее заставил?