Книга Неверморе, страница 41 – Елена Ядренцева

И как теперь оттереть зеркало? Его же не нагреть. И я же никогда… я ничего еще не поджигала на этой стороне, и уж тем более, ха-ха, в съемном жилье. Мне надо изолироваться. Я представляю, как звоню сразу Алмазову и спрашиваю, есть ли помещение, и представляю, как он давится на том конце. Он, кстати, пустит, если очень попросить, только все остальные удивятся. Почему М. вообще решил со мной возиться?

Когда приходят эти мысли – нужно спать, чтоб во сне зашумело море и намокли глаза и чтоб когда проснешься – щеки уже высохли, и волны стихли бы, и все было бы в порядке. Но я не могу спать. В том мире горы нет, но есть во мне. Хватаю тетрадь.

Когда этот осознал, что проку от меня уже почти что нет, а белый город все еще непокорен и главный недруг так и живет себе спокойно, он решился, как бы сказать, сменить подход. Может, опять же, ему кто-то подсказал, он был внушаем, насколько может быть внушаемым злодей и дух, ему самому нужно было кем-то восхищаться. Может, кто-то из пленников его уязвил, а этот и обиделся. «Да никогда наш город не станет твоим». И тут появляюсь я.

То есть на самом-то деле не появляюсь, я никогда эффектно не выходила из-за трона, ничего такого, даже из ниши не выскакивала, просто была козырем. Сначала этот думал отправить меня в столицу прямо так, как есть, и подглядывать через зеркала – моими глазами, и плюс я бы везде ставила чаши с черной водой, пока никто не видит. Я хочу сказать – от меня за версту разило чернотой, но я была измученным ребенком, и если б меня сразу не добили бы, а это был во многом вопрос удачи, то пускали бы, как свою. Пережила плен у хозяина гор. У нас таких жалели.

Но я была… Ну вот представьте, что вы хотите кого-то там послать шпионить, можно сказать, доверились, как себе, облекли честью, а этот кто-то, вместо того чтобы благодарить, вдруг начинает плакать, не сходя с места. Крупные слезы падали на пол, испарялись, поскольку пол нагрелся: этот злился. Сейчас бы я так ровно не стояла на горячем камне, а тогда, кажется, особо не почувствовала.

— Ты что, не рада?

Я молчу и плачу, не то чтобы я реагировала как-то разнообразно.

— Ты что… – Его лицо искажено, губы поджаты, но зато близко-близко ко мне, он наклонился, и я смотрю, какие у него красивые глаза, такие ржаво-коричневые, но где вы видели полупрозрачную, хрустальную ржавчину, а про янтарь та я еще не знала. – Ты что, не веришь в меня?

Волосы он сегодня распустил, они вздымаются и опадают, щекочут мне лицо. Еще намочу слезами.

— Так почему же ты тогда не примеряешь облик, не собираешься в дорогу, а… – тут он все-таки сдержался, насколько умел, – а стоишь здесь?!

Я не хочу в дорогу без него. Я никуда не хочу. Дергаю за шнурок на своей шее – не нарочно, я часто дергала за все свои шнурки, как зверь, не думая, пытается он снять ошейник или пихает лапкой бубенец на ниточке. Мелкий домашний зверек.

— Ты что пытаешься мне сказать – тебе тут дышать трудно? Ты что, на это намекаешь, да? Да я ее…

Там дальше шел парадный список благодеяний, но я сейчас не смогу так вывернуть наизнанку. Что-то там – подобрал, отмыл, нашел, да как бы я, да если бы не он… Но вы все это уже слышали, а я хочу рассказать кое-что другое. Он тогда на меня впервые замахнулся, раньше не выходил из себя, да и приятно же быть снисходительным к тому, кого облагодетельствовал, – и я отпрыгнула и сжала кулаки. Это все девочки. Мне нельзя было отвечать им чернотой, там, в деревне, мне вообще толком нельзя было давать сдачи, но все-таки, если сбивали с ног, я отвечала, и тело помнило, и этот вдруг заметил: