Онлайн книга «Неверморе»
|
Ну вот, трудно дышать, и в горле снова першит, как от гари. Я мысленно клянусь М. – если выберусь, вспомню все до конца и смою в реку. Ладони будто в копоти; закрою глаза – и нависнет потолок, и снова буду пробираться пригнувшись, у стены, и ждать, пока этот заметит и окликнет, и дергаться. Опять я что-нибудь… чего-то недостаточно. Чтобы как-то прийти в себя, я бью кулаком по каменной плите. М. говорил – ищи пять предметов таких, пять предметов сяких, дыши глубоко, умывайся ледяной водой; но умыться здесь негде, к черному озеру я не отправлюсь ни за что на свете, предметы здесь однообразные, поэтому вот так. Что я вижу? Обломки и остатки, и поверх этого – свою нишу и кувшин. Что я слышу? Ветер воет в холмах. Что я чувствую? Ладно – рука болит, потом распухнет. Я глажу свою бывшую кровать – под пальцами царапины. Это не я. Гору я никогда не осквернила бы. То есть… ну вот опять. Ведь даже лексика, даже она меняется. «Осквернила», «хозяин»… О, как же я злюсь. Почему надо спотыкаться снова и снова? И почему вообще какая-то гора мешает мне искать девчонку? Выполнить мою работу? Почему вместо того, чтобы метать шары, есть мороженое под снегом, петь под чью-то гитару, читать, наконец, учебники, – почему я топчусь в разрушенной обители, непонятно чьей? Надпись такая: «Оля здесь была». Чем выцарапана: ключом, пряжкой от ремня? И алфавит не местный. Я встаю. — Оля! Вопрос – когда она здесь была. Время тоже скачет. Когда с утра звонили, объявили ведь – Аринтанова Ольга Вячеславовна, такой-то год рождения, но я всегда ищу по ощущениям, забываю имена. — Оля! Ты здесь?! Никогда я в горе так не орала. Прошлая я так и корчится в своей нише, я не могу ее отсюда унести, зато встаю сама: вот небо, вот обломки. Нет потолка. Самой горы нет. Нет хозяина. — Оля! Мысленно грохаю тот старый кувшин об пол, а там оказывается вовсе не вода. Фу. Где же… Я огибаю холм. В развалинах – поверх обломков стен, поверх плоских камней, из которых те стены были сложены, поверх и вопреки – растут цветочки. Оля собрала букетик. Не думаю, что ей будет интересно, но она сейчас прямо в тронном зале. Я подхожу к ней. Ненавижу разговаривать. Она поднимает голову мне навстречу, но молчит, и тогда спрашиваю я: — Водички нет? Нет, у нее ничего нет. Жаль, я не М., который может сотворить что угодно когда угодно, ну, почти. Я говорю еще: — Странно, что кости не валяются. — Тех, кто здесь застрял? Ага, она наслышана. Может, смотрела новости или, там, передачи. Деанонимизация явления. «Из всех утюгов должны, – орал на днях Алмазов, наш декан и глава центра, – чтоб человек поссать ночью пошел, а ему и оттуда – в морок не проваливайся!» Обычно он и слов-то таких не употребляет, но в тот раз мы кого-то снова упустили, поскольку нас не сразу вызвали, и он вошел в раж. Понимаю почему. Оля кладет букетик на колени, на черное платье, я думаю – как поминальный. Ни за что на свете. — Нет, – отвечаю, – те, кто застревает, как раз таки исчезают целиком. Тут раньше змеи жили, я их имела в виду. Ты почему ушла? Она жмет тонкими плечами. Вообще она худая, и на щеках румянец, и непонятно – худоба для красоты, румянец от смущения, или все вместе – признаки болезни. И наконец я могу рассмотреть ее глаза – серо-голубые, очень красивые глаза. Те, кто ушел, всегда лежат с закрытыми. |