Книга Неверморе, страница 56 – Елена Ядренцева

Все вдруг стало таким объемным и таким цветным; даже в пасмурный день цвета бывают разные. Я смотрела на покрывало на кровати, неестественно блестящее, на спинку стула, тоже покрытую лаком, и наконец подергала ручку двери. Оказалось заперто.

Если бы это происходило со мной нынешней, я бы сказала: как после каникул или после отпуска; медленно, медленно приходишь в себя, и надо дальше жить длинную жизнь, а ты даже не понимаешь, где находишься. Но та не знала этих слов: ни «отпуск», ни «каникулы». И ее снова все расспрашивали: помнишь ли ты, да как тебя зовут, да сколько лет, ой, ладно, сколько пальцев я показываю. Длинная, длинная череда психологов и врачей (на самом деле, думаю, их было человек пять). Потом пришел Алмазов (наш декан, низенький, энергичнейший мужик, сам кряжистый, нос с горбинкой), посмотрел, как я шмыгаю носом и прямо-таки пузырюсь то ли непролитыми слезами, то ли невысказанными вопросами, всех выгнал и сказал:

— Ну ты даешь. Обычно если прячутся – то хоть линейно, а ты еще и время в петлю закрутила. Ну ты даешь, Яркевич!

Так я узнала хотя бы свою фамилию. Алмазов, шумно хлюпая из кружки, поведал следующее: оказывается, в тот мир я провалилась, а родилась в этом; оказывается, я настолько не хотела больше здесь быть, что полностью ушла туда, еще и фальшивое детство себе подтянула; оказывается, так случается со многими (не все, вот правда, пропадают так надолго), и, наконец: задача института – искать таких пропавших. Ну как, хочешь с нами?

Вот человек всегда умел привлечь сотрудников. На самом деле – это было слишком много. Не каждый день тебя спасают от шнурков, перемещают не пойми куда, сообщают, что вся твоя жизнь – всего лишь выдумка, а потом предлагают выйти на работу. Я потом так и не… ну ладно, вспомнила немного – развод родителей, частная школа, школьная травля; у меня было куда меньше причин для пропажи, чем в среднем у других исчезнувших, однако же я ушла на несколько лет, никто уже и не думал, что обнаружусь. Алмазов восхищался напоказ:

— Ну ты феномен!

Да это по-другому называется. Агния, которую вернули из какой-то ее отдельной грезы почти что одновременно со мной, обычно говорила: «Во мы влипли». Я бы сказала: «Во мы слабаки».

Знаете чувство, как все вдруг льется сквозь пальцы? Еще с утра у меня была мама, пускай и очень далеко, был покинутый дом (деревня) и злой дом (гора), был выигранный суд, был парк, был М., была цепочка на запястье и огонь внутри. Если та жизнь – придуманная, а местной я не помню, – кому и чему можно верить?

Оказалось – много чему. Товарищеским играм в футбол, перекличке утром, Алмазову (если его не разозлить), Агнии (если без спроса не носить ее одежду), Трем Точкам, Камышинке (этих М. притащил, просто чтобы мне стало чуть-чуть веселее жить, и они сперва мрачно явились отдать старинный долг, а там втянулись); самому М., конечно же. Прогулкам по лесу, прогулкам в парке, поездкам на озеро, бесцельному шатанию, осмысленным пробежкам, библиотекам, круглосуточным бистро, бродячим кошкам; все, чем богата жизнь, все, что мне когда-то обещал хозяин гор и обманул, – все мне сперва показал М., а потом я полюбила.

Но в первый день я разуверилась в своей способности хоть что-то соображать, и еще я скучала по хозяину гор, хотя и знала уже, что он со мной сделал; но привычки так просто не меняются, и я не знала, куда девать силы, если не сливать ему, и села на кровать, чтобы уже не встать. Да, да, как драматично; но, думаю, плотность событий меня все же извиняет.