Книга Неверморе, страница 58 – Елена Ядренцева

Однажды Агния прокралась вслед за мной, и тут-то мы и подружились: помню бирюзовое небо, ее белые волосы, и еще она прихватила газировку, розовую. Мы пили ее на утесе и делились:

— Это тебя чего, куратор твой сюда притащил?

— Э-э-э, ну да, куратор.

— Капец-отпад!

Она в ту осень только так и говорила. А следующей зимой мы с М. сбежали.

Все будто бы, очень потихоньку, начало налаживаться. М. перевез меня из центра в универское общежитие, снял там квартиру с отдельной кухней и ванной; Агния въехала вместе со мной, и М. не возражал; буквы и книги снова мне повиновались; я даже чуть-чуть вспомнила родителей.

Конечно, ничего в том нет хорошего: когда в холл входит ваша мать, рвет с рук перчатки, а вы все вспоминаете грустную маленькую ведьму из деревни – чему тут радоваться? Ничему, ни вам, ни ей. Да, может, я не слишком-то старалась, но ведь и мама никуда меня не позвала. Домой? На море? Просто пройтись? Посидеть в кафе? Она приезжала, отсиживала свидание, совала мне карманные деньги (я забыла, как считать их, однажды даже ими набила ботинки, чтобы те высохли) и уезжала. Отец и вовсе ни разу не приехал сам, отдельно: ответственная работа, плотный график; что, тоже чей-нибудь хозяин? Змеи заскучают? Мне говорили: та частная школа, куда они меня в тот раз отдали, была отличной, чем могли – тем помогли; я не знаю, что отвечать. Камышинка и знать не хочет про частные школы, но ее дети видят маму каждый день. А впрочем, ладно. Все равно было тоскливо, но как бы так сказать? Переносимо.

Родители написали доверенность на универ и конкретно на М., я начала ходить на пары, распрямила спину, сбегала в парочку учебных рейдов. Близилась сессия, но здесь, как бы сказать… Уже тогда все больше смотрели на практическое.

Я даже стала запоминать некоторые сны – до этого проваливалась в темное. По мне кто-то писал научную работу, чуть ли не сам Алмазов, да послужит ему эта тетрадка (здрасте, Александр Геннадьевич) источником недостоверных противоречивых сведений, и по М. тоже писали. Мы похожи. И еще как-то там воздействуем на окружающих. М. спокоен – и в городе спокойно. На счастье он особо не замахивался, а вот покой растил сознательно. Такой стал медленный. Я до поры до времени и знать не знала, что мне нужно чего-то там растить, и с удовольствием не знала бы до сих пор.

А М. до того случая… нет, он, конечно, был моим куратором и подтвердил, что я ничего не выдумала, и он рассказывал мне сказки, а потом спас от шнурков и показал мне море, лучшее на свете, но он – как бы сказать? Не вовлекался. Всегда как будто сидел на своем утесе и смотрел на солнышко. Спокойно проверял, как я учусь и есть ли в холодильнике еда, и как-то раз даже добыл те деньги, что мне платили, пока я была служанкой, и перевел их в местные, и положил на счет (я без понятия, как он это провернул); но он всегда был ровный-ровный. Да, ладно, ладно, хорошо, должность обязывает, общий покой важнее всего, но все-таки. Я бы хотела послушать, как он орет: «Шайбу!», или чтоб он хоть раз не вынес мусор вовремя, или сжевал бы вафлю, не вставая с кресла.

В тот раз он ввалился к нам в незастегнутой куртке и с тремя пакетами. Мы сидели в гостиной, на диване, у Агнии была пижама в красные цветочки, в телевизоре кто-то убегал от динозавра, я пыталась вязать салфетку (не преуспевала). Мне все рекомендовали успокаивающие хобби, но вязание пока что только раздражало. Мы испекли медовую коврижку и сожгли ее, поэтому в квартире пахло медом и паленым. Я отложила свой измятый фиолетовый не то квадратик, не то круг (не стать ему салфеткой) и собралась предложить М. хотя бы чаю, но тот помотал головой.