Книга Неверморе, страница 60 – Елена Ядренцева

— А сейчас, – сказал М., и перед нами в воздухе уже распахивалось окно в угрюмый темный лес, а я так ничего и не собрала, – они хотят весь этот черный куб вот этой злости быстрого приготовления… прости меня… всю твою злость засунуть в тебя разом.

— Я им что, так надоела?

— Вернуть тебя в исходное состояние: вот помнишь, когда маршал тебя ко мне привел?

И не привел, а притащил, и я и знать не знала, какой там именно у него титул, у моего мнимого отца в моей второй истории, но да, момент я помнила.

— У них давно девчонки не взрывались?

— Они хотят… – М. оглянулся через плечо. В дверь позвонили. Он подхватил два рюкзака, и свой, и мой, опять утвердил руку на моем плече, и лес приблизился, а комната размылась. Хорошо, что я не в пижаме. Надо было оставить Агнии хотя бы записку. – Они хотят, чтобы потом ты эту злость всю разом отдала бы кое-кому.

— Кому еще?

— Кому-то, кто не хочет жить. Не имеет сил. Мальчик, сын спонсора, я на него даже смотрел. Ему-то, может, и не повредит, чужая ярость иногда бодрит, а вот тебе… А иначе нас всех грозят закрыть. Вот так. Скажи?

Я до сих пор не знаю, что он там имел в виду: скажи, смешно, или – скажи, безумие, или – скажи, вот дураки. Он так привык читать чужие мысли, что и свои называл через раз – авось поймут.

— Так, может, я бы правда поделилась?

— Ему не факт, что поможет, а тебя убьет. Не стоит.

Он врал – тому бы точно помогло, просто нечестно так долго спасать, помогать, уговаривать, вести на свет, чтобы потом отдать всю разом ради кого-то еще. Он просто не хотел, чтобы я выбирала между своей жизнью и чьей-то еще, и наболтал неведомо чего, а я тогда еще не очень хорошо читала и поверила. Да М. и закрывался лучше многих.

И вот так – раз-два, шаг-другой, два рюкзака неизвестно с чем, два человека, которые ой не так хотели провести свой вечер, – мы и приперлись к Камышинке в лес.

М. показал мне всех своих друзей (это лучших и древних было два, а так-то больше); до сих пор помню, как мы нагрянули к Камышинке, уже вечером, и в окнах горел свет, и она строго-настрого велела детям сидеть тихо и если что – быстренько превратиться и сбежать, и вышла к нам одна. Почему-то боялась, что М. решит ей мстить за тот их случай в горе, когда они его чуть не бросили, а он-то не появлялся не потому вовсе, что длил для них с Три Точки миг неизвестности, а просто не хотел мешать. У всех своя жизнь. Эта путаница со временем всегда обидная. И вот мы ели мясную похлебку с горошками перца, дети Камышинки все дергали мои браслеты (я люблю браслеты, без них запястья до сих пор как будто голые), и М. размышлял, куда идти дальше.

— Так это, – сказала Камышинка, протирая стол. Сколько ее вижу, она все время что-то делает по хозяйству. – К Крачке не думал? Только сначала я твоей лес покажу.

— Подопечной, а не «моей».

— Ну да, а я как говорю?

Крачка, чье прозвище я потом благополучно позабыла и который научил меня писать как следует, в тот раз был нами разбужен в шесть утра и замахал руками:

— Если ты думаешь, что с годами мой долг растет, то вынужден тебя разочаровать!

— Нет никакого долга, – отозвался М. без улыбки, – просто гости.

— Как никакого долга? Ты нормальный?

— Покажешь Мире лучшее, что есть в городе, – и мы в расчете.

О, мне весь день показывали лучшее. Меня водили слушать старенький орган и посмотреть на яблони в оранжерее, они там как-то так цветут круглогодично. Мы петляли кругами – наш мир, тот мир, где гора, опять наш, опять тот, и институт за нами не успевал, а может, не хотел. Я все думала – как там тот неизвестный мальчик? С другой стороны – нельзя ведь вылечить всех на свете.