Книга Неверморе, страница 57 – Елена Ядренцева

М. постучался, вошел, не дождавшись разрешения, и уточнил:

— Все пропало?

Он был такой и не такой. Одежду он редко менял, джинсы и там и там, и все-таки в том мире, в парке ли, в мэрии ли, он сам как будто бы глубже дышал. И ему было передо мной неловко, что он меня вернул против воли, вообще даже не сказав, и в то же время если не вернуть – я там угасла бы. Если мы даже адаптируемся там – то живем меньше. Всякий должен жить в том мире, в котором рожден, но вот скакать туда-обратно нам никто не запретит.

М. не смотрел на меня, но раздвинул шторы, проверил, чтоб в шкафу лежало полотенце. Потом все-таки покосился (его работой, вообще-то, было побыстрее приводить в себя таких, как я, он и не должен был как-то особо вкладываться за рамками инструкции) и вдруг сообщил:

— Все правда. Все, что было. Неизвестно еще, кто из нас кого придумывает. Я знаю, я сам оттуда.

Но я не шевельнулась и на это, и тогда М. решился и сказал:

— Пошли. Правда, пойдем-ка, что-то покажу. Как тебя лучше называть? По имени?

Я хотела что-то сказать про собственность хозяина гор, но звук исчез. Уже приезжали мои настоящие родители и наорали друг на друга прямо в коридоре: каждый винил второго, что я их не узнаю.

— Мира, – сказал М. с удовольствием, как будто бы протер стекло и засияло солнце, – Мира Яркевич. Очень красивое имя. Хорошо, что оно к тебе вернулось. Ну, пойдем же, освобожденная пленница горы. Несправедливо, что из всего, что только можно было, ты увидела ее.

— Вы тоже помните?

— Я ведь уже тебе сказал.

— А почему они все…

— Ограниченность мышления. Я бы советовал тебе при них молчать или отвечать то, что они хотят услышать.

Он взял меня за руку крепче крепкого, велел закрыть глаза и из закрытой комнаты вдруг вывел прямо на обрыв над бирюзовым морем. Я потом бегала туда сто тысяч раз, но первый был самый волшебный – дул ветер, щеки соленые, небо зеленое и голубое, и к морю вилась тропинка… Чуть сбоку на скале виднелась надпись, буквы были знакомы и незнакомы сразу, и я прочитала, как сумела:

— Не-вер-мо-ре.

— Постой, тут же не так… А впрочем, ладно.

Ветер все дул в лицо. Чайки орали. М. объяснял:

— Это мой личный ход и мое место. Конкретно тут никого больше не бывает. Ты можешь приходить, когда захочешь, но при одном условии.

— Каком?

— Не сидеть здесь все время. Знаю, что захочется. Учись жить там, где оказалась.

— Почему?

— Полезно. – Он пожал плечами. – Никто не знает, какой еще историей тебя обнимет мир, который вы все зовете мороком. Сложно держать память.

— А ты умеете?

— Вы.

— А вы умеешь?

— Смотри: вон там пляж, вон там городок, вон там клубничный лед; уходи сколь угодно далеко, я тебе подскажу, когда пора вернуться.

И каждое утро я сбегала. До общих завтраков в столовой, до овсянки, до обвеса, до всяких… до зарядки, до пробежек, до песенок из громкоговорителя, до командных игр, до тихого часа, до библиотеки; это был даже не сам университет, это был центр реабилитации, и довольно дорогой, учитывая, что мои родители на него еще и скинулись, преодолев ради такого дела взаимную ненависть; но если бы не М. – боюсь, я бы вернулась в гору в первую же неделю. Это все еще ждет своей статистики – сколько пропавших исчезает снова? А сколько хотят исчезнуть? Я убегала, ела клубничный лед, занимала пустой шезлонг и так и не добралась до городка; дышала во всю грудь, а потом М. клал мне руку на плечо, и тут я плакала и отправлялась есть овсянку.