Книга Неверморе, страница 61 – Елена Ядренцева

До сих пор помню, как мы ввалились в гостиничный номер, воняло куревом, от окна тянуло холодом; мы скинули рюкзаки, уже вроде бы собрались разыгрывать, кто первый идет в ванную, и тут-то М. сказал:

— Я верно помню, что хозяин гор тебе когда-то пообещал вишневый пирог и не угостил?

О, если вспомнить все, что обещал хозяин гор…

И вот картинка: мы сидим в полутемной пекарне за полчаса до закрытия, замерзшие, грязные, от моих кроссовок грязь и вовсе отваливается прямо кусками, в следующий переход мы купим сапоги; перед нами две кружки с чаем, кружки с мою голову – здесь не мелочатся, а может быть, обычно-то в них наливали пиво; и из слоеного пирога на глиняное блюдо капает начинка. Жидкая вишня с сахаром. Пирог горячий – обжигаю язык, но все равно кусаю, сладко, кисло, М. ест спокойно, даже не морщится и мне подмигивает.

Все, что мне обещал хозяин гор, и сверх того, – дороги, ярмарки, деревья в цвету, песни, смех, пирожные, одежду не с чужого плеча и не сшитую кем-то, у кого нет выбора, рассветы на заднем сиденье (я клала голову М. на плечо, и он не запрещал), стук колес в поезде, мосты, каштаны (и съедобные, и деревья), замок над морем, даже оперу (не то чтоб у меня была мечта туда сходить) – М. все мне показал, пока мы бегали.

Все-все, что сам любил. Он так прощался. Потому что, когда на диване в очередной мансарде вдруг обнаружился Алмазов собственной персоной, наш же декан, который вроде как все и затеял с сыном спонсора, М. не шарахнулся, не открыл срочно путь куда-нибудь еще, не заслонил меня, не пихнул, наоборот, Алмазову в руки, чтобы самому удрать, – ничегошеньки М. не сделал, а только спросил:

— Чайник поставили?

Алмазов даже куртки не снимал, так и сидел одетый – весь в черном, и пил из белой кружки растворимый кофе. Какой нашел, такой и пил. Не обращал внимания.

— Я тебе что сказал?

— Или девчонка, или институт.

— А ты мне что ответил?

— Я? «Хорошо, я вас понял».

— А камеры там были?

— Разумеется.

— Так какого же хрена, милый мой, ты тут петляешь, как заяц психованный, и эту за собой куда-то потащил?

Тут я поняла, что опять застыла, и сказала:

— Э-э-э, здрасте.

— Да и вам уж добрый вечер!

Вообще, это был первый раз, когда на моих глазах вдруг отчитывали кого-то старшего, тем более М., и я бы с радостью ушла куда-нибудь в ванную, или в коридор, или на первый этаж, там же как раз в вазе на стойке были карамельки, или в бильярдную (совсем рядышком была) – да хоть куда-нибудь! Когда ругают другого, то еще стыднее. Но тема вроде как касалась и меня, поэтому я сняла куртку и стала разбирать рюкзак. Как будто ничего не происходило.

— И еще раз тебя спрошу: какого хрена ты вдруг…

— А что, – спросил М. буднично, одновременно переобуваясь в одноразовые тапочки, – хотите поединок? Тогда, может быть, не здесь.

— Какой тебе поединок, в бога душу мать!

Впервые видела, чтоб человек так покраснел, и даже за него немножко испугалась. Вдруг у него уже тоже избыток огня? Можно же как-то и поаккуратнее. Даже посмотрела на М., но он еле заметно качнул головой. А Алмазов продолжал:

— Какой, ну какой, епт, тебе поединок три-блядь-пиздоблядский? Я при тебе хоть раз хоть одним сопляком зазря рискнул?

Как бы мне эдак аккуратно позабыть, как наш декан умеет выражаться? Представила, как маленькими ножницами отрезаю квадратик клетчатой бумаги. Опять застыла. Тьфу ты.