Книга Неверморе, страница 65 – Елена Ядренцева

Покажу их ей.

Если на меня смотрят хоть какие-то духи, по старой памяти или для развлечения, они должны знать, как я не хотел сюда идти. «Сюда» мы понимаем широко: дом Камышинки, если мы его найдем, и этот лес как таковой.

— А мы скоро придем?

— Как повезет.

Мы шагаем по влажной, слипшейся листве, и лес похож на пропитанный черной вишней шоколадный торт. Ноги у моей спутницы наверняка промокли, но она молчит. Меньше всего на свете я хотел бы кого-то здесь сопровождать, и еще меньше я хочу спасать Миру Яркевич. Это напоминает череду ловушек: выбравшись из одной, я попадаю в новую, та, в свою очередь, приводит меня в свеженький капкан – и так до бесконечности.

Если б я не поверил Крачке с Камышинкой. Если бы в тот раз в лесу был хоть чуть расторопнее. Если бы хоть сейчас попал туда, куда намеревался изначально, а не туда, где все сломалось в прошлый раз.

Пока что нас не трогают. Я готов отвечать словом на слово и видением на видение, я давно не дышал настолько глубоко, но лес молчит. Я отвожу со своего пути черные ветви, глянцевые от воды, и всякий раз жду, пока Мира пройдет тоже.

— А нам, ну, точно нужно в самую чащу?

— Я хочу найти тропу.

— А вас не выгонят с работы?

Что ей стоило помолчать. Гроза за нашими спинами рокочет громче, если сейчас сорвусь – промокнем оба. Сегодня утром Миру вновь назначили в жертвы, я помог ей бежать, и вот теперь она переживает за мою карьеру, и все это в чаще леса, который и появляться-то не должен был.

— Не бойся, я в законном отпуске. Скоро придем.

— А куда?

— В дом к одной моей подруге.

Пока ей этого довольно, дальше мы шагаем молча. Как вообще можно ринуться в ночной лес непонятно с кем? Тем более в этот лес. Тем более со мной. Хотя, наверное, она не понимает. Я вспоминаю, как впервые о ней услышал – Александр так и велел:

— Иди девчонку вытащи.

Александр дал мне работу, а вместе с нею и понятный смысл, поэтому его велений я не оспаривал (до нынешнего дня). И все-таки. В те времена я редко ходил в рейды, от меня требовалось только быть счастливым, и как раз с этим я справлялся из рук вон плохо. Отчаявшись получить от меня живое счастье, Александр согласился на покой, и вот я поселился в университете, занял там целый кабинет, выращивал рассаду и, как мог, замедлял личное время. Чуть что уходил на утес, чтобы случайно ничего не разнести. Тут налицо зависимость: когда я дышу ровно, то и в городе люди не выходят из себя – не ссорятся в маршрутках и очередях, не поднимают друг на друга руку, не желают зла; и главное: возможно, я своим спокойствием мог снизить общее число провалов и пропаж. Это была гипотеза, но все старательнейшим образом ее проверяли, замеряли индексы; я выращивал базилик, приноравливал свое время ко времени растений и, в общем, не желал от жизни большего.

— Нет, а вам точно-точно ничего не будет?

Она все хочет заглянуть мне в лицо, не смотрит под ноги – и, конечно, спотыкается. Сухих веток здесь не найти, поэтому треска не слышно, только шелест.

— Мира, тихо.

— Что?

Я останавливаюсь, и она замирает тоже – на одной ноге; я жестом ей показываю, что можно встать как следует. Стволы сочатся черным, прислонишь ладонь – измажешься; гроза ворочается в небе, но дождь пока не идет. Листья не падают, сосновые иглы и те замерли; и все-таки я слышу тихий, тонкий свист – будто кого-то плохо слушаются губы. Поди же ты: я полагал, те времена, когда в Турнартане пытались приманить людей на свист, давно прошли. Я беру Миру за руку и говорю вполголоса: