Книга Неверморе, страница 69 – Елена Ядренцева

— Ну, что такое?

— Вдруг ее потом невзлюбят? Раз она дикая, а тут наш запах или еще что.

Вот самое смешное – М. не удивился. Наверняка ведь давно взвесил все этические риски и все-таки решил – так и быть, можно.

— Нет, нет. Она метнется в чащу, отсидится там, и запахи быстро сойдут, она же гладкая. Никто ее за вынужденную помощь не подвергнет остракизму. Или ты хочешь здесь стоять оставшуюся ночь?

— А к кому мы домой-то…

— Увидишь.

И я действительно увидела. То есть встала на тропу вслед за М., чуть не упала, он сделал шаг-другой, попросил: «Ну же», а дальше я споткнулась о крыльцо. Тропа шмыгнула обратно в лес, а устоим ли мы на ногах – не ее забота.

Мы оказались во дворе жилого дома. Я смотрю на себя: куртка спадает, волосы взъерошены, кроссовки с джинсами все еще мокрые – славная гостья!

А М. сказал:

— Вот хорошо, что не к воротам.

Я огляделась. Двор был обнесен забором, и не каким-то символическим, чтоб куры не проникли, а настоящим – лестница нужна, чтоб перебраться, и то не факт, что выйдет: сверху-то колья заточены.

И дом был тоже основательный: крепкая дверь, ставни закрыты; но меж ними как будто пробивался свет, и в нем-то я хоть что-то видела. А, нет, погас. М. постучал по двери: с расстановкой, пару раз, как будто и не ночью людям спать мешал. Как будто сами виноваты, что еще его не впустили.

— А если мы разбудим?..

— Встанут и уснут опять.

— А вы всегда так в гости ходите?

— Нет, случай исключительный.

Вообще, нехорошо будить людей. Мы с Агнией, когда в ночи приходим со смены, а вторая спит, всегда крадемся тихо-тихо, даже воду еле включаем.

Дверь распахнулась. На пороге встала женщина – каштановые волосы, темный свитер. Я еле рассмотрела – у нее в доме вправду горел свет, и сейчас он бил ей в спину. И она вышла без всего – ни свечки, ни ножа, только запястья в кожаных браслетах.

— Не пугай мне детей, пожалуйста.

— И в мыслях не было. Камышинка, это Мира, моя подопечная. Мира, это Камышинка, моя подруга.

— Ты перепутал. Надо говорить – моя должница.

У нее были зеленые, совсем лесные глаза; смотрела так, будто все время про себя решала – кто из нас первым прыгнет и прижмет ее к земле. Рассчитывала силы. М. нахмурился, как когда я не понимаю ни со второго раза, ни с десятого:

— А я еще тогда сказал и сейчас повторю – ваш долг мне ни к чему.

— Что ж ты пришел тогда, раз я тебе никто?

— К подруге пришел. Девочку спасаю. Можно?

Какая-то странная связка: «долг не нужен» и «никто». Камышинка посторонилась, и мы с М. вошли. Чуть не пихнула его в спину: ведь нашел кого звать девочкой! И нечего из-за нас было никого будить, переночевали бы в лесу, уж не растаяли бы. Эти двое переговаривались буднично, как будто виделись каждый вечер и вместе бегали на перекур:

— А от кого спасаешь?

— По работе.

— Сюда не явятся?

— Мы шли через лес. Вряд ли.

— Голодные?

— Мира?

Вот спросил бы что полегче. Как будто я так часто по гостям хожу, буквально каждый вечер, как будто так легко – взять и войти, еще еды потребовать! Я попыталась посчитать, на скольких кухнях всего побывала в жизни: в деревне в материнском доме – это само собой, потом в домике у хозяина гор, потом на съемной; еще родительская в этом мире, но ее я плохо помнила. В этой сушились травы (я чихнула), и в дровяной плите горел огонь. Камышинка подвинула тяжелый стул. Тут все было тяжелое, срубленное из кое-как обтесанных ветвей и стволов; будто не человек жил, а какой-нибудь медведь, и кружки тоже глиняные, даже не раскрашенные. Все – как это – аутентичное.