Книга Неверморе, страница 70 – Елена Ядренцева

Чайник уже закипел, и Камышинка заварила лесной мяты – мне, себе и М., как будто правда пришли в гости, ничего ужасного.

— Сколько вы нам дадите времени?

— На что?

Она, не спрашивая, разогрела острую похлебку, расставила миски и только потом ответила:

— Уйти. Вам нужен дом.

Все это время мы смотрели на ее спину – текучие, экономные движения; ни одна миска не ударилась о стол и ни одна капля похлебки не пролилась мимо. М. уточнил, не изменяя тона:

— И кем ты меня видишь, интересно? Раз я явлюсь и выставлю тебя из дома – куда, кстати, в лес? Не говоря о том, что ты не одна.

— А что еще я могу думать?

Тут я отставила кружку с мятой и спросила:

— А можно, я пойду досплю? Куда-нибудь.

Когда двое так смотрят, третий рядом им не нужен.

* * *

Из всех домов на свете в этот я бы явился в последнюю очередь. Но я давно не перемещался в ярости, и вот расплата – руки так и не оттерлись, кроссовки Мирины набиты сухим мхом (лишней бумаги нет); мы с Камышинкой медленно моем посуду, я оборачиваюсь раньше, чем она зовет. Протираем ножи, передаем друг другу миски, скребем горшки – то есть это я скребу, а Камышинка щедро льет мыльный раствор. Я помню времена, когда мыло, в противовес песку, считалось роскошью.

Воспоминания – хуже мошкары, никак не выкурить. Она все еще пахнет лиственной, зеленой горечью, и чуть-чуть – мускусом, и еще чуть-чуть – похлебкой. Мне хочется поправить ей браслеты, или прядь, или сережку.

— Ты не находишь…

— Нет.

— Ты правда…

— Правда.

— А почему тогда…

— Горечь тоже опасна, не одну же злость душить.

Полотенце намокло, Камышинка протягивает новое. Я знаю все, что она попытается спросить и что уже спросила: не нахожу ли я, что Мирина история похожа на мою, правда ли я не злюсь и почему тогда не приходил. Волосы у нее стали пышнее, – наверное, Крачка периодически приносит ей шампуни.

— Воду отравишь.

— Не настолько все ужасно.

— Надолго вы к нам?

— Я вообще не собирался.

— Но здесь в округе нет других домов, и поэтому ты…

— Совершенно верно.

Я насухо протираю последний горшок, зачем-то все равно ставлю вверх дном и пожимаю плечами. Если б не Мира – ночевал бы так, в лесу, но без Миры я в этот лес и не пошел бы. У Камышинки под глазами синяки, а от людских зелий ей теперь нехорошо.

Время наслаивается: вот мы втроем (я, Крачка, Камышинка) точно так же сидим на кухне, только не на этой, и сами мы на десять лет моложе, и Крачка жарит готовые блины с мясом – отвратительная пища, и мы жуем, как можем, кислый фарш с горелым тестом и смеемся неведомо чему; солнце заходит.

Вот Камышинка кормит своего ребенка. Вот надевает и завязывает первый браслет.

— Где твои дети?

— Застеснялись, скоро выйдут. А откуда девчонка?

— Из горы.

— Из нашей?

Наш бар, наш лес, наша гора; наши обеты (ныне все утратили силу); наши неснятые фотографии (я в детстве не знал, что это). Если б сегодняшний дух сумел бы мной полакомиться, эти обрывки – где мы трое вместе – он оставил бы на сладкое.

— Как ты считаешь, духи знают, что значит «на сладкое»?

— Смотря какие: если те, что в чаще, – вряд ли.

— Помилосердствуй: в чаще только-только выучили, чем люди отличаются от нежити.

— Старались, бедные… Так что случилось с твоей девочкой? И впрямь наша гора?

Я киваю и ухожу проверить, чтобы на Миру не налипла паутинка, то есть чтоб ей не снился ни один ночной кошмар, кроме ее обычных.