Книга Неверморе, страница 72 – Елена Ядренцева

— Мам, мама, а пощекочи нас, мы сегодня не играли!

И Камышинка честно тормошит их, и щекочет, и не стесняется ни М., ни меня; все приговаривает что-то якобы сердитое, а на самом-то деле ласковое, какую-то ерунду: «Кто у меня тут всем подряд влезает в сердце, у-у-у, ребята-зверята-котики-ребята! У-у-у, котята мои!» Они возятся, пока мальчики не оседают на пол и не падают на спины, раскинув руки; Камышинка садится на корточки и легко дует каждому в лицо; мне почему-то хочется зажмуриться.

— Так, – говорит Камышинка и встает на ноги без помощи рук, – хотите компот? Вот, чур, кто хочет компот, тот и рябину собирает.

— Мам, а они что, не хотят?

— А мои гости посидят со мной спокойно.

Дети действительно идут во двор за ягодами – берут с собой аж две корзинки, поминутно на нас оглядываются, сами раскраснелись, но выходят без возражений. Но разве, если с ними так возиться, их не избалуешь? Ох. Со всеми этими пропавшими я так давно не видела обычных счастливых детей. Дети еще разочек возникают в дверном проеме:

— Мам, мам, а он дерется!

— Ты дурак? Сказки не будет! – и убегают тоже сами. Саморегуляция.

М. говорит:

— Ты боишься, что с нами что-то сделают, если поймают?

Он наконец-то отложил газету и теперь ест кашу примерно с той же увлеченностью, с какой заправляют принтер. Как ему объяснить? Он все для себя решил.

— Мы же с вами сбежали аж от универа. А если вы работу потеряете, и все из-за меня?

— Ты что, сама себя решила в жертву принести?

— Да я вообще… Вы что!

— А тогда как ты связана с моим возможным увольнением с работы? И, к твоему сведению, я взял отпуск за свой счет, о чем уже сообщал тебе вчера.

— Вы издеваетесь?

М. покачал головой. Камышинка фыркнула:

— А что сама-то можешь пострадать – тебе не страшно?

В том-то и дело. За себя всегда не страшно – если только никто не станет ни за что ругать или спрашивать, сколько будет семью восемь.

Странное чувство – когда старшие рядом с тобой вдруг начинают разговаривать обрывками. Я слышала, как перекрикиваются в рейдах, – тут похоже, только на сей раз я в доме в лесу. Сколько же они дружат, М. и Камышинка, и почему он никогда о ней не говорил?

В универе у некоторых есть привычка – искать про преподов все, что можно: всякие журналы, вырезки, чем отличился, кем был до университета; одна статная дама, к которой все ходят дважды в неделю в несгораемый зал тренировать реакцию, раньше была фотомоделью. Я стараюсь не лезть в это, или отшучиваюсь, или, в перерыве, беру черный хлеб и сыр и ухожу куда подальше, якобы проветрить голову. Я бы тоже не хотела, чтобы в нынешней жизни про меня знали кое-что из прошлого.

Как я люблю бывать в чужих домах. Мы все сидим в гостиной, я – с ногами на диване, дети – на ковре, М. – в кресле в углу. Камышинка неспешно протирает пыль, которой нет. Тепло.

— Мира, скажи мне, а ты как давно спаслась?

Ей будто легче не смотреть на М. Она протерла подоконники, подставку под цветок, листья цветка. Теперь вытаскивает из книжного шкафа том за томом и невесомо протирает корешки – я щурюсь и стараюсь разглядеть названия.

— Я… э-э-э, – я правда всегда путаюсь в годах и датах, – года два прошло, наверное. И вообще-то, это не я сама спаслась, это вот М. меня…

— То есть ты толком ничего еще не видела?