Онлайн книга «Неверморе»
|
«Съемная шкура – вариант для слабаков. Я почти постоянно превращаюсь, когда не в браслетах». Ну вот, она еще и разговаривает. С другой стороны, если браслеты были бы так уж критичны, она бы просто не доверила их мне? «Забудь. Гладить нельзя, но можно почесать между ушами. Идем. Да сунь ты их в карманы, у меня дома еще есть». Это как ингаляторы от астмы: одна из девчонок в универе ей болеет, и ингаляторы у нее лежат везде: в карманах курток, и в дорожной сумке, и в рюкзаке, и в рюкзаке ее парня тоже, чтоб точно-точно были под рукой; с браслетами Камышинки то же самое. Интересно, как она… «Лес превратил. Это неинтересно, ну, идем же!» За рысью по местным тропам и тропинкам успевать было неудобно, но она останавливалась и ждала. Приникала к земле – и я тоже замирала. Кралась так тихо, что на ее фоне я казалась каким-то разрушителем – шуршала как неизвестно кто. И прошлой ночью я не замечала, как здесь пахнет – чуть сладковато, между сладостью и гнилью, и вдруг как шибанет чистой корицей. Да, пахло корицей, и черный цвет, оказывается, где-то был зеленым, а где-то бордовым. Мне показали птиц из чистой вязкой темноты – мы к ним не приближались, по команде рыси я заткнула уши и все равно мельком услышала их пение – как глухой сон после таблеток. Как захлопнуть дверцу. Птицы клубились на ветвях, все время расплывались, как чернила в воде, косились на нас. Были здесь ягоды; блестели на кустах и отливали темно-розовым и синим. Отведаешь – забудешь себя, собьешься с тропы. Камышинка сказала, что на вкус они как чувство, когда проснешься в ночи, а за окном шелест дождя, и ты не помнишь, кто ты. — Вы чего, их пробовали? «Да, я хотела найти путь. Уже не видела свой изначальный, думала – смогут помочь». — Вы что, терялись здесь? «Да мы все трое здесь терялись». — А трое – это вы и М.? А кто еще? «У нас есть третий старый друг. Ты с ним познакомишься». Это совсем чуть-чуть напоминало танцы: рысь петляла между стволов, не задевая; если бы это был гигантский боулинг – ни одной кегли рысь не сбила бы. Я шла за ней, тоже старалась ни к чему не прикасаться, и обе мы старались не касаться некой темы и в то же время к ней и шли – как к сердцу леса. Раз-два-три, раз-два-три, шаг вперед, два назад, раз-два, поменялись. «Скажи-ка, он тебя не обижает?» — Кто? М.? Да он вообще не умеет обижать. «Ну не скажи. Наверное, ты его просто еще не разочаровала». А кто разочаровал? — Да вы не понимаете. Он… – Я не знала, как это объяснить и не споткнуться, и чтобы это не было смешно, и чтобы не выглядело, будто бы я возвожу М. на пьедестал или что-то подобное. – Он меня спас. «Ну, это на него похоже». — Он мог спасти обычно, по работе, как все делают. Но он мне сказку рассказал. «Хорошую?» Да как объяснить. Из той сказки выходило, что, во-первых, я в разы лучше, чем себе кажусь, а во-вторых – что меня всю жизнь обманывали и я это позволила. Как тут оценивать? — Такую, очень грустную, но мне до этого вообще никто ничего не объяснял. «Никогда?» Нет, ну, наверное, в первом детстве что-то объясняли, но я до сих пор помню все урывками, и у меня как будто полторы жизни вместо положенных двух. — Почти никогда, наверное. А почему вы спрашиваете насчет «не обижает»? «А, ерунда. И долго ты была в горе?» |