Книга Неверморе, страница 77 – Елена Ядренцева

А Камышинка:

— Горе-то!.. Возьми мою.

А детям она спела колыбельную и назвала их «чистые-пушистые».

Бар «Последний вопрос» такой же, как я помнил: с потолка светит фиолетовая лампа для растений и свисают игрушечные пауки; на стенах современное искусство – картины с бананами (желтый свет такой сочный, что я вспоминаю – голоден). Здесь наливают все, что ты попросишь, а за двойную плату – то, что тебе нужно.

Супруги, когда расстаются, кажется, делят имущество. Мы, перестав общаться, поделили лес и город. Бар я оставил Камышинке с Крачкой, – в конце концов, это они меня когда-то сюда привели. Университет делили на троих и, сталкиваясь в коридорах раз в несколько месяцев, кивали друг другу, не замедлив шага.

В мой родной дом, где проходили наши первые встречи, теперь не мог попасть никто. В лесу мы не столкнулись бы, и я ходил на свои поиски спокойно; я думаю, что если люди настолько не хотят кого-то видеть, то даже сны их не сплетутся в чаще. И все-таки: мы обновляли наши вешки, строго по очереди, месяц я – месяц Крачка – месяц Камышинка; и все наши тропинки оставались торными.

Камышинка вчера спросила Миру, где та была – много ли знает мест; с прискорбием констатирую: мой список сужен до университета и утеса, то есть нет, знаю я, конечно, больше, но вот бываю почти только там. Я чувствую себя так, будто пообещал оплатить роскошный ужин, но запустил руки в карманы, а там – мелочь. Что я ей напоследок покажу, чем забью тьму горы? О, это запоздалое вмешательство, о котором никто и не просил. Я сижу в баре, о котором речь еще зайдет, смотрю на фиолетовые отблески на стойке и вспоминаю – нет, не то, как в нашей юности тут была скидка на ежевичный ликер и мы выпили его весь, а как Александр велел мне спасти девчонку. Он ведь даже не сам пришел.

Была как будто весна, во всяком случае, солнце упорно делило пол на ромбы, и под вечер в дверь моего кабинета просунул голову хмурый стажер в шортах – ко мне никто не ходит, они чуть ли не жребий тянут. Я подумал – Александр просто в своей манере интересуется, живой ли я еще. Он любит лишний раз удостовериться.

Итак, юноша в неуставной майке и в неуставных шортах постучался ко мне в дверь, вошел и сообщил, не глядя в глаза:

— Геннадьич… тьфу ты, жопа… Александр Геннадьевич передавал, что вы ему нужны.

— Он волен прийти сам.

— Да я-то тут при чем? Короче, вот, я передал.

Я постарался не читать: его досаду; его страх; как он любуется женой (работает через этаж); то, что прошлой зимой жена ждала ребенка. Честно нырнул в общечеловеческое время, перебрался со своего четвертого на сияющий белизной шестой, воздвигся перед кабинетом и дождался, пока мне скажут:

— Ну ты заходишь или нет? Стоит как этот…

Это я перевел как «добрый вечер». Александр всегда вел разговор так, будто бы собеседник в чем-то провинился, но его все равно зовут участвовать в застолье, вон и горячее уже вынесли, только его и ждут.

— Что ты хотел?

Из соображений иерархии я пытался, конечно, быть к нему на «вы» и в присутствии младших так и делал, но наедине возвращался к «ты». У меня дома все были на «ты».

— Да так, – откликнулся он, – газетку показать… Садись, раз пришел.

Газета у него на столе и впрямь лежала; еще стояла чашка с кофе – совершенно белая, а кофе в ней – чернейший, без всего. Сам Александр не менялся никогда – черный спортивный костюм, маленький рост, черные волосы острижены короче некуда; смуглый, широкий, крепко сбитый, и под курткой просматривается живот, тугой, как мяч. Он обожал занимать место, и если появлялся где-то, то не уходил, пока не получал то, что хотел; мне он всегда напоминал вскипевший старый чайник в том миге, когда крышка уже начала подпрыгивать.