Книга Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады, страница 172 – Елена Ядренцева

— Упругие они у вас – умереть можно.

— Перестань прыгать на кровати моей матери!

— Так я же не ногами встала. А ты что, никогда не пробовала?

Вообще-то нет. Вообще-то в голову Саше не могло прийти так делать. Как это объяснить?

— Вы там такие все?

— Где – там?

— Откуда ты явилась.

— Я явилась! Вы все так говорите, будто я из лужи вылезла.

О, то есть Гюрза тоже удивлялся? Но вообще-то она права: это невежливо. Отец когда-то, в Сашины лет пять, когда ещё иногда любил поговорить, сказал, что истинное благородство можно найти в каждом.

— Тебя ведь что-то ко мне привело?

— Угу, ещё бы! Пойдём, у нас собрание в башне Скорби.

Как интересно! У кого это «у нас»?

— Я не уверена, что смогу выйти из дворца.

Наверняка Карина сейчас рассмеётся, тогда только и останется, что швырнуть в неё да вот хотя бы этим колокольчиком, но ведь и правда же: наружу выбраться непросто. Ах, Сашенька, ты переутомилась, ах, девочка, тебе надо отдохнуть. Дедушке верят все. Она не выдержит ещё одного препровождения куда бы то ни было.

А Карина вскочила:

— Так я за этим здесь и есть! Мы сперва думали, чтоб ты спустилась по плющу, но я, короче, её уговорила прийти прямо вот сюда.

— Кого?

— Да башню же! Она вообще-то мировая тётка. Здание. Не знаю, как это назвать. В общем, ты просто вылезешь из окна в другое окно, сечёшь? Ну, приземлишься уже в башне, как на лифте спустишься.

Кто и кого сечёт и что такое «лифт»?

— Но тут стекло.

— Гюрза сказал: если хорошо попросить, оно расступится. Ну, то есть если ты попросишь, я не умею… Ваш дворец меня это, игнорирует. Ну и не очень-то хотелось. Ты идёшь? Ой, погоди. У твоей матери не было сюрпризов тут на всякий случай?

Все, что были, мама наверняка ведь забрала с собой; а если какие-то и остались, Саша понятия не имела, где они хранятся. Как вообще отличить предмет-заклятие от обычного? Вот лично Саша полагала, что никак.

— Окно-окошечко, – вот хорошо, что лесенка в маминой спальне как раз была. Маленькая такая, библиотечная, в самый раз долезть. – Окошко, выпусти меня на волю, то есть на собрание.

— Ну эй, сгущайся, – зашипела Карина за её спиной, – мы договаривались или нет, ты что, сло́ва не держишь? Ты что мне хочешь сказать, Саша не скорбит? Давай, уже пора!

«Скорбит» из её уст прозвучало как название то ли болезни, то ли минерала. За окном простирались сад, и луг, и розы. Никакой башни.

— Сашенька, Сашенька, ты что тут спряталась?

От этого голоса – у самой-самой двери, хорошо, Саша уже привыкла закрывать хотя бы на пару замков, – они вздрогнули обе. Да-да, и Карина тоже!

— Вот же ж, опять этот дед! Да стой ты, не спускайся! Башенка, башенка, ну мы же всё решили с тобой!

Белая ленточка на самом могучем замке́ зашевелилась и принялась распутываться сама по себе.

— Саша, ау, не пугай дедушку!

— Пень несчастный, да что ж такое-то! Слушай, Саш, а подумай о печальном?

Папа в театре. Мама в объятиях этого… отца Гюрзы. Она, принцесса, в собственном дворце никто. Хоть бы одна живая душа что-то рассказала.

— Я никогда не увижу Катьку, – сказала Карина тихо. – То есть она меня не увидит никогда больше. Не будет знать, что это я.

Окно потемнело. Пахнуло пылью. И сырой землёй. И фиалками. И колодцем.

— Давай мы схватимся за шторы, – сказала Карина, – и прыгнем. В башне вроде мох подстелен.