Книга Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады, страница 187 – Елена Ядренцева

Карина бросила наконец брызгалку и учила эльфов какой-то воинственной песне. Мелисса шла через зал этим своим спокойным тихим шагом и жонглировала голубыми яблоками.

— Я так долго не продержусь, – сказал отец, – до чего же они все громкие. И мелькают. Почему просто не вести себя как полагается?

— И мне тоже?

Отец опять посмотрел на её цветные волосы. Вздохнул.

— Я не могу, – он покачал головой, – я не смогу долго… Я, может, завтра же тебе велю всё это смыть. Излишне. Раздражает. Не положено.

— Я и сама думала смыть.

— Но ведь тебе же нравится?

Какое странное слово из отцовских уст. Нравится или нет? Да, это ужас как красиво. Как морские волны, если бы она всё-таки сидела на скале. Или как некоторые мамины бусы. Как будто бы Саша не обычная принцесса, а кто-то, у кого есть своя история. Особенная.

— Ну вот, – сказал отец, – зачем смывать? Я хочу, чтоб всё шло как должно. А ты, как вижу я, хочешь стать этой, как её, женщиной-рыцарем?

— Рыцаркой.

— Фу, это что ещё за неудачный плод любви? Вот видишь: я опять. Но слово отвратительное. Но тебя, кажется, всё устраивает.

— Пап, а когда ты сможешь выйти из игры?

— И жить в стороне от событий, и иногда давать советы молодым? Это не «выйти», это «закончить играть». Теперь не знаю. Может быть, и никогда. Я поспешил в тот раз, и вот что вышло.

— Но это отвратительно! Что ты… что тебя…

— Ты восстаёшь против естественного порядка вещей. Все юные так.

— Ты!.. – она ударила кулаком по ступеньке. Правда, набралась от тёмных…

Отец сказал:

— Манеры, Александра.

И снова волосы его будут светиться, а голос – одёргивать, и больше ничего.

— Уходи к матери, – сказал, – дай мне время взять себя в руки. Возвращайся, когда будешь постарше. Если захочешь.

— А как же… а с наследниками как? Кто у тебя тогда останется?

Отец почему-то рассмеялся, но беззвучно.

— Наследники, – сказал он, – важны, конечно. Очень, очень хорошая принцесса. Не жила вот только.

— Отец, а ты что делал в юности?

— А тебе рано это знать.

Ну разумеется. Только Саша хотела возмутиться, как в главное витражное окно влетели мама с Ференцем.

То есть нет, не так. Сначала брызнуло стекло. Отец вскочил. Кто-то из эльфов внизу в зале повёл руками в воздухе, и отец повёл тоже – и стекло зависло, не долетело ни до пола, ни до голов танцующих. Это Мелисса была! Сперва замедлила стекло, потом собрала с пола свои яблоки.

А уж потом в проём влетела мама. Ладно бы на огромном лебеде. Ладно на ястребе. Ладно бы даже на драконе или на метле – в конце концов, дракона Саша уже видела, а ведьмы тоже уважаемая профессия. Но нет, мама сидела, поджав ноги, на белой крышечке от сахарницы. Увеличенной крышечке – мама там поместилась вдвоём с Ференцем.

— Мама!

Мама теперь нарезала круги над залом. Увеличенный сахар сыпался дождём. Саша вскочила и закричала ещё раз:

— Мама, я здесь!

Отец сказал:

— Ну хоть не на расчёске.

— Мама, да мама же!

И тут мама услышала. Приземлилась, волнами вздыбив ковёр, съехала с крышки и сказала:

— Ох. Дочь моя, так ты тут в безопасности?

— Мам, почему ты летаешь на крышке от сахарницы?

— Ай, да какая разница, – отмахнулась мама, – что согласилось полететь, на том и выбрались.

— На немытой крышке от сахарницы, – сказал отец. А Ференц Рьяный наконец встал тоже – и кивнул ему. Отец не кивнул в ответ. – Зачем вы пришли?