Книга Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады, страница 184 – Елена Ядренцева

Кто-то из детей спросил:

— А осень – это когда что?

— Листья падают, – ответил Олеандр, – мы покажем.

Каждый имеет право быть любимым. Никто не будет один до конца времён. Даже тот, кто срывался, тот, кто злился, тот, кто уверен был, что никого не любит сам.

Нашёптывал это Олеандр или музыка шептала? И Гюрза тоже закрыл глаза, шевелил губами. Всё ещё будет хорошо, когда-нибудь. Дело не в вас. Мы все кого-нибудь теряем. Бывает, что лес иссыхает, а король его остаётся. Бывает, что вместо привычной тени ты вдруг вынужден жить среди песков – и не потому, что ты в чём-то виноват. Бывает, что из Шелеста становишься Олеандром.

Инжир всё играл на своей плоской блестящей гитаре. На неё вдруг налип багровый лист.

Деревья начали осыпаться – это хорошо. Лето должно сменяться осенью – в этом красота. Есть и солнце, и ветер, и горечь, и радость. Ни у кого не выйдет отделить одно от другого.

И тут из путаницы плюща вылетели птицы. Они садились к детям на плечи, слетали в протянутые руки. Почти у каждого тут была птица – большая ли, малая, прозрачная ли, чёрная ли…

Птиц прижимали к груди. Птицы оживали.

— Да сколько можно тут петь о моей вине?!

Отец так выломился из плюща, что Карина поперхнулась в микрофон-рожок.

— Я пою об устройстве мира, – оскорбился Олеандр, – а вовсе не о тебе.

— Да что ты говоришь!

— Ш-ш-ш, – сказал Олеандр, – смотри, тут дети ведь встречаются сами с собой.

Птицы летели и летели. Звон и шелест крыльев. Плач и гитара.

— Отец, – она сама не ожидала, что это спросит. У отца в волосах запутались листья плюща. Сколько он не ел и не пил? Весь сделался как будто ниже ростом. Волосы не блестели. – Отец, а у тебя есть своя птица?

Отец обернулся на неё медленно-медленно. Сказал:

— Это что?

— Это я.

— Как ты одета?

— Отец, а мы тебе трон отстояли.

— Каким образом? У меня нет собственной птицы, маленькое нерукотворное сокровище. У меня есть ошибки.

Как он её назвал?

— Я позабыл, – сказал отец. Он всё моргал и моргал; даже под серым небом, даже несмотря на то, что начинались сумерки, здесь всё равно было не так темно, как в том зале с витринами. – Я позабыл, как это будет на обычном. Кто-то, кого ты любишь и кого не получится воспроизвести.

— «Родной ребёнок» это называется, – сказал Инжир.

Ну ты-то куда лезешь?

— Иди сюда, – сказал отец, – иди сделай как если для гостей.

Это что значит – обними меня? Серьёзно?

И Саша обняла. Потёрлась головой. На белой отцовской рубашке теперь останутся голубые волосы.

— Смотри, – сказала, пока птицы летели и летели, – это всё твои дети из Садов.

— Последствия моей ошибки, – сказал отец, – неисправимой.

— Нет, – сказал Олеандр, – мы не знаем, была ли то ошибка. До сих пор.

О первые шаги жеребёнка! Да о чём же они все?

— Я тебе сейчас расскажу, – сказал отец тихо-тихо куда-то ей в макушку, – а ты потом сделаешь вид, что ничего не знаешь и не слышала. Инжир, играй, пожалуйста.

Отец знает Инжира прямо так, по имени? Они на «ты»?

— Когда-то я пытался выйти из игры, – шепнул отец.

Что? Как? Но так же ведь нельзя! Так никто не… Так даже тёмные не делают!

— Ты что, отрекался от трона?

— Отрёкся, ушёл к эльфам. Был там придворным советником. Познакомился с твоей матерью – она в тех краях выступала с театром. Мы сошлись. Когда ты не король, можешь сходиться с кем угодно.