Онлайн книга «Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады»
|
— Ай, да не за что. Ну что, ребят, теперь в Сады? Олеандр спросил, зачем-то опять в рожок: — «Ребята» – это дружеское обращение? Глава 24 — Что случилось? — Что она делает с забором? — А это можно? — Ваше высочество, а это можно? — А они что делают? — Ваше высочество принцесса, а так разве разрешается? Карина рисовала на белом заборе. Справлялась брызгалкой, а Гюрза помогал красками. Сердечки и деревья, цветы и кораблики. Штрихи Карины Гюрза обрисовывал вязью. Синий, рыжий, зелёный. Цвета такие яркие, что, кажется, можно взглядом втянуть в себя – и душа тоже станет синей. Или рыжей. Саша предупредила только старших над домами – в Садах сегодня будут увеселения, пусть все гуляют, и наказанные тоже. И вот сейчас ходила в отцовском камзоле поверх странной одежды, ходила – и смотрела, как дети медленно, но верно стягиваются к тому самому дому номер восемнадцать. Ничего, надо же с чего-нибудь начать. Не театр же разрисовывать… Ворох курток, и шарфиков, и накидок она прислала со служанками ещё даже до того, как отправиться к тронному залу разбираться с дедушкой, – вот только из детей никто не оделся. Мёрзли в тонких рубашках и штанах, и платья не теплее. — Точно можно, – сказал Гюрза. Мальчик лет десяти всё на него косился, но не заговаривал. – Да, точно можно рисовать. А не понравится – смоешь. Вот, бери кисточку. Смотри же: я рисую, и мне ничего не делают. Вот принцесса стоит – и ничего не делает, да, Саша? — Ну и что, – сказал мальчик, – а король? — Король сказал принцессе делать что она захочет. Ой не так это было, ой не так. Но ведь отец во имя собственного же престижа не станет поворачивать тут всё назад! — Правда сказал? — Честное слово, – сказала Саша, – честное принцессино. Вот если бы это говорила не она – сейчас бы точно почувствовала чеснок. — Внимание-внимание! – Карина забрала рожок у Олеандра, и теперь голос её разносился над Садами. Над грядками с клубникой и капустой. Над загонами для кур. Над домиками. Над театром, где отец. – Внимание-внимание, воля принцессы! Все могут расписать заборы и дома́, как они захотят, повторяю: все могут рисовать, что им захочется! Гюрза заранее насотворял и красок, и кистей, и бумаги на всякий случай – у каждого дома. Иногда только брал Карину за руку. Тот мальчик наконец тоже взял кисть – и нарисовал птицу. Воробья. — Ну супер же, – сказала Карина, – кто ещё? — А дайте-ка я тоже, – сказала Мелисса и принялась рисовать подсолнухи и васильки. — А у нас, – начала было одна девочка, – а у нас дома… — Да? — А у нас семечки всегда птицы съедали! Медленно, медленно за кисти брались новые дети. Саша наугад накинула на плечи пару курток: — Вот видите же, я в камзоле? Видите, я в разноцветном под ним? А вам почему нельзя? Кто-то рисовал серым, кто-то голубым. Кто-то отложил кисточку и сел на землю. И у других домов, сказала Мелисса – и не было причин не верить ей с её зрением стражницы, – так вот, у других домов происходило то же самое. — То небо красится, – сказала уже знакомая им всем Ириса и пнула траву, – то рисовать вдруг разрешат! — Можешь не рисовать, если не хочется. — А если я не знаю, что мне хочется? Гюрза уже кого-то прижимал к себе. Всё-таки нужно к театру – птицы же ведь ждут… — Ну где там эти-то, с их музыкой? – спросила Карина вполголоса и тут же закричала: – Эй, народ, кто со мной? Театр распишем! |