Книга Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады, страница 183 – Елена Ядренцева

За ней пошли – за ней и за Гюрзой, молча, и совсем маленькие трогали цепочки на её шортах, а старшие шли поодаль, как будто сами по себе.

— Ваше высочество!

— Я слушаю?

— А дневники не надо заполнять?

— Сегодня ничего не надо. Такой день.

— А небо падает потому, что мы кричали?

— Оно не падает! – возмутилась Карина в этот звукоусиливающий рожок.

— Ещё бы оно падало!

— Ну-ка возьми-ка у Карины эту штуку и закричи в неё, – велела Саша девочке, которая про небо и спросила, – бери и кричи, ничего не упадёт. Я как принцесса тебе это гарантирую.

— Я не могу кричать!

Тогда Саша взяла у Карины эту штуку и крикнула в неё сама. Спросить потом хотя бы, как называется…

Сколько же их было! Сколько ладоней, маленьких и чуть побольше, было сегодня вложено в её руку! Сколько дёрнуло за юбку! Скольким она протягивала что-то из огромной корзины – вообще-то это мамина была корзина для пикника – и чего она только не дарила: и браслеты, и кольца, и бумагу с красками! Не то чтобы ей не доводилось двигаться в толпе, но то всегда была толпа взрослых, где она одна ребёнок. Или почти одна. А сейчас она шла в толпе детей – а кем была сама?

Театр весь зарос плющом – пустого места нет.

— Вот, – сказал подошедший Олеандр, – вот как надо закрываться. Я могу иссушить, но он вырастет вновь.

— Благодарю, – сказала Саша, – пока что не нужно.

Если отца не выманят крики Карины в серый рожок, то ничего уже не выманит.

— Ваше высочество, – сказала старшая восемнадцатого дома, – все всех привели, как вы и велели.

— Благодарю, – сказала Саша, – вы хороший голос.

— Ваше высочество, а как зовётся эта штука?

Она имела в виду звукоусилительный рожок.

— Да микрофон это, – сказала Карина, – странно только, что без всего работает.

Кстати, самое время его отобрать.

— Отдай, – потребовала Саша, – мне нужнее.

— Бери, конечно.

Что им всем сказать? Вот они все – кто встал, а кто расселся вокруг театра на влажной траве. У всех никого нет, иначе они не попали бы сюда. Что им сказать? «А я сегодня прогнала своего же дедушку»? Ириса из первого ряда показала ей язык. Ой, ладно, вот подумаешь! Сейчас скажу, что нужно, да как покажу в ответ.

— Мне жаль, – сказала Саша, – мне жалко, что я не была здесь раньше. Вы знаете, я, может быть, никогда больше не увижу своего отца. И маму тоже. Я не знаю, как так успело получиться, что я осталась одна.

Старшие переглядывались. Мама вообще-то написала ей письмо – да, но сама-то не пришла! Писать нетрудно.

— Итак, я одна, – сказала Саша. Ой, голос дрожит – будто и впрямь лет пять ей, а не двенадцать, то-то бы дедушка сейчас порадовался. Но дети же как будто слушают? – И я… никто не должен быть один. Мне так… простите.

— Ты врёшь!

Вскочили старшие по домам, вздрогнул Гюрза.

— Ты врёшь, ты врёшь! Вам никому ничего не жаль!

А кто кричит – не разобрать. И тут Инжир заиграл.

Какой-то очень жёсткий звук, как из этого микрофона, – силой напоённый звук. И как будто немного забродивший. Как будто есть звуки как сок, а этот был как сидр. А потом заиграли флейты.

— Плачь, – зашептал Гюрза ей на ухо, – плачь, можно, ты две ночи не спала.

Да что он понимает! А слёзы правда уже потекли. Утёрла их платком. Инжир играл. Все мы когда-то кого-то теряем, все остаёмся одни, а кто-то сразу один. Так не должно быть, это всё несправедливо, но уж как есть. За летом идёт осень, за осенью зима. Какие-то вещи нельзя изменить, только оплакивать.