Онлайн книга «Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады»
|
— И ты думаешь, – спросила Карина, – ты думаешь, мы им споём и спляшем и они тут же все забудут, кого потеряли? Вы бы ещё с баяном пришли. — С каким баяном? — Да играют на нём, как на гармошке, только с кнопками ещё! Ты думаешь, один фейерверк – и всё в порядке? — Я думаю, – сказал Гюрза, – что те, кто могут засмеяться, – засмеются. Кто-то вспомнит, как это делается. Кто-то, кто разучился плакать, может быть, хотя бы возьмёт своих птиц себе. С одного раза ничего толком не изменится, но начаться-то может. Ты не знаешь! Когда там день за днём одно и то же и что-то вдруг идёт не так – это само по себе такое событие… — Да мы уже им небо изменили. — Точно! Я же ведь куртки обещал. Раньше он говорил, что нужны будут тишина и темнота, но теперь аккуратно оторвал от маминого письма полоску с текстом своего отца, сохранил её где-то на груди и просто закрыл глаза. Первая куртка, синяя, упала на пол. * * * Дедушка выходил из зала неохотно – выглянул из двери, повёл носом туда и сюда. Может быть, чуял, что на кухне пекут пряники. Он любил пряники. Ну, сразу после фиников. Нет, дедушка не собирался выходить. Может, он и сидел бы на троне просто так день-деньской, поставив ноги на мамину скамеечку. Может быть, ему просто нравилось сидеть на белом, и на красном, и чтобы выше всех. А может, он бы начал издавать приказы. Но бумажная мама мелкими-мелкими прыжками на одной ножке удалялась из зала прочь. Наверное, мама живая сейчас уже не смогла бы так. Дедушка замер в дверях – и бумажная мама тоже замерла в шаге от них. Согнулась чуть не пополам. Руки обвисли. Но вот дедушка сделал к ней даже не шаг, а так, шажочек – и бумажная мама снова ожила, и снова мелко-мелко попятилась ещё дальше по коридору. Дедушка покачал головой. Но кто бы зашёл в зал вот так вот, прямо за его спиной? Никто и не пытался. Они все – и Карина, со своими теперь уже жёлто-рыжими губами и веками; и Гюрза, который ничего с собой не сделал, но у которого в руках теперь был бубен, а рубашка всё ещё в рыжих пятнышках; и Олеандр, который откопал среди подарков Ференца такую чёрно-серую штуку, как мороженое в рожке, вот только штука эта ужас как усиливала голос, если поднести ко рту; и Инжир, который тоже что-то нашёл – то есть нашёл-то он гитару, но странно плоскую, и блестящую, как всё с той стороны, и красную почему-то; и Мелисса – она с собою ничего почти не сделала, только обмотала вокруг запястий какие-то Ференцовы чёрные шнурки-заклятия, как браслеты, – так вот, все они ждали, пока дедушка отойдёт от тронного зала подальше. — Прятаться за колонной, – выдохнула Мелисса еле слышно, – как будто снова от наставника… Бумажная мама уводила дедушку всё дальше от дверей, пока наконец Гюрза не шепнул: — Пора. Вообще-то Саша думала: терять ей нечего. Мама у Ференца, отец в театре, дедушке трон и приличия важней всего на свете. Но вот сейчас, когда надо было к нему выйти – с цветными волосами и цветными резинками в косичках, и тоже всей в каких-то браслетах, и в этой юбке, которая торчала почти параллельно полу, и в штанах под ней… — Давай, – шепнула Карина, – мы все за тобой. Са-ша, Са-ша!.. Она шептала, да, – но в том же ритме, как на турнирах кричат, когда кого-то подбадривают. Будто Карина на неё поставила. Ну ладно уж. |