Книга Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады, страница 71 – Елена Ядренцева

— Сказали же, спящей. – Мама заправила волосы ей за ухо. – Цепенеешь – и всё, пока не разбудят.

— Объясни ты ей, – попросил Ференц, и оттого, что ему будто было до Саши дело, ей захотелось вырвать ком земли с корнями и в него швырнуть. Она напрягла руку, но даже в горсточку сгрести ничего не смогла. – Объясни, а то зелье не подействует. Она не поняла, вот и ушла в сон.

— Да всё равно она не поймёт.

— Да не скажи. – Ференц и правда отошёл, но Саша всё равно услышала, как он пробормотал себе под нос: – Кого-то в этом возрасте уже съедали.

— Саш, – мама гладила её по голове. В шею впился маленький камешек – из тех, которые на ходу никак не вытряхнуть из ботинка: останавливайся, развязывай шнурки… – Саш, ты что, дедушку не помнишь, раз так к нему хочешь?

О, конечно, Саша помнила. Но если уж все начали говорить о том, о чём говорить нельзя, и раз уж глаза всё равно не открывались, и раз мама направо и налево заключала тут договоры с тёмными, Саша тоже решила высказаться:

— У дедушки сердце не выдержит.

— Угу, – сказала мама. – Вот пусть он Ференцу это и скажет, нас-то там не будет.

— Ты что думаешь, дедушка за нас не огорчится?

— Огорчится, конечно. – Мама щелчком сбила с Сашиного лба какого-то то ли муравья, то ли ещё кого-то невезучего. – Но это же сюжетный поворот.

— Но вы сами о нём договорились!

— Да, но кто узнает?

— Мам, что с отцом?

— Саш, вот если я тебе это расскажу… – Подошёл кто-то – тень плотнее, чем тень Ференца; кто-то из слуг, наверное, – сунул матери в руки что-то, на дне чего плескался круглый свет, что-то стеклянное, и мама поблагодарила. – Если я тебе расскажу, ты эту мёртвую царевну ещё раз исполнишь.

— А почему ты Ференцу не сказала, что оно не первый раз так?

— А потому что знать ему зачем, малыш? Договор договором, а тайны тайнами.

— Я не знала, что это так называется: «царевна».

— Раньше ты не так быстро холодела всё-таки.

Что ж, тайны тайнами. Интересно, сколько мама скрывает от неё самой.

— Саш, пей уже, тут нет бутылей с кипятком тебя обкладывать.

— А у этого в замке будут?

— Я не знаю. Саш, я потом всё расскажу, когда сама пойму. Нельзя нам оставаться, понимаешь?

— Нет.

— Саш, пей давай.

— Я не хочу ни в какой замок ни к каким злодеям.

— Я тоже не хочу, и что теперь?

— Мам, у дедушки сердце.

— Да у него оно заболит куда сильнее, если он нас с тобой увидит! – Мама прижала стакан – или что это было – к Сашиным губам. – Одна вяжет, другая по кустам скачет. Ты что, хочешь за клавесин?

— Да, а то в тёмном замке клавесинов нет.

— Да наплевать всем будет на тебя там. – Мама встряхнула бы её наверняка, но тогда разольётся ценное питьё. Вряд ли бы Ференц разорился ещё на одну порцию. – Лучшее место, чтоб пересидеть, ты понимаешь?

— Чтоб пересидеть что?

— Нет, это невозможно! – Мама встала. – Я не могу с ней, не могу. Попробуй ты?

Рядом раздался вздох, и запахло костром и хвоей, жирной землёй и засохшей кровью.

— Я бы на твоём месте выплеснул это снадобье в лицо мне, – проговорил и тут же поправился: – Конечно, если б мог. Но если ты сейчас не очнёшься, то и отомстить никогда не сможешь.

— Кому отомстить?

— Мне, – он помедлил, – или матери своей. Впадать в оцепенение – плохая месть, на тройку.

Вот тут Саша должна была сказать, что светлые никому не мстят, в отличие от некоторых. Что она выше этого, и раз он полагает… Может, если бы она удержалась и не вступила в разговор, всё пошло бы по-другому. Может, Ференц подумал бы, что с ними нельзя договориться, и тогда… Но она не возразила, только спросила: