Книга Фуга, страница 111 – Елена Ядренцева

«Если бы ты приехал хоть за три дня до его смерти, он бы остался жив. Не Приют виноват в том, что все вышло как вышло».

Йэри сидел на сундуке, смотрел светло и безмятежно, словно в форточку подул весенний ветер, и Томас не мог понять, были упреки в его голове мыслями Йэри или его собственными.

— Если вы сделаете все правильно, – сказал Йэри, – мой город восстанет из мертвых. И я вместе с ним. Вы видите, я даже уже начал. У вас есть шанс все переписать.

Сколько же в нем будет светлой силы, когда он воспрянет полностью. Сколько упругого ветра и ночей у моря.

— Я мог сдвигать закаты, – продолжал Йэри сдержанно, – мы с моим городом отлично ладили.

— Объясните хотя бы…

— Ой, не будь занудой.

Йэри спрыгнул с сундука и шагнул вперед, будто хотел обнять, но в последний момент вдруг передумал. Опустил руки и велел негромко:

— Идите к вашей девочке. Чем глубже все вы будете погружаться в дебри этой истории, тем чаще будут путаться пути. Вы вот нежданно оказались в моем доме, а это, например, только начало. Вот, кстати, если он не уйдет вместе со мной, можете основать тут что-нибудь этакое… Место встреч горожан и приютских, например.

— Дом уйдет вместе с вами?..

— Он ко мне привязан.

Йэри смотрел то ли с грустью, то ли с жалостью, и пахло ландышами и весной, и Томас все ждал чего-то еще, но так и не дождался. Только:

— Томас, Томас, как же вы все-таки отвыкли удивляться.

— Останьтесь, – попросил не Томас, а тот мальчик, который слушал сказки лет двадцать назад, – я ничего не понимаю. Я не справлюсь.

— Мне не разрешено помогать, – ответил Йэри, – мне и подсказывать-то вам толком нельзя. Я могу только верить всей душой. – Йэри развел руками, и вдруг фыркнул, и закатил глаза, и проговорил очень четко, очень внятно, словно урок отвечал в сто десятый раз: – Ничем, ничем я не могу помочь. Вообще ничем. Вот этим – особенно. – И сунул в руки Томасу пузырек с отцовским зельем – на этикетке надпись: «оч. сильн.». – Решитесь, иначе так ничего и не поймете.

Томас возвращался домой, сжимая в руке пузырек, и вспоминал. Казалось, будто кругом сплошная темнота. Он был в Центральном, когда все произошло, когда мир рухнул, а на следующее утро все забыл. Все всё забыли, а Рысь, и Роуз, и, возможно, Ксения, и другие люди Приюта, выходит, всё это время помнили и не могли сказать?

Черные сны снятся людям, и те просыпаются среди ночи и не могут уснуть. Черные сны снятся домам, и стены стонут тихо, как будто от старости. Черные сны грезятся городам, и мастера говорят: что же ты, ты есть. Черные сны снятся дорогам средь лесов, и морским берегам, и горным вершинам – всем и всему, что может видеть сны. Выходит, все это в какой-то мере правда?

Теперь, когда пришел другой Белый, Рысь вспоминал Яблоко едва ли не с благодарностью. Оказывается, тот брал силу сдержанно, едва-едва на то, чтоб прокормиться, и не позволял себе смаковать ни страх Рыси, ни его злость. Яблоко не наслаждался, просто ел; нынешний, безымянный, вкушал. Жмурился.

Оказывается, когда рядом пьют силу из твоей любимой женщины, время движется медленно. Но Рысь молился не о том, чтоб Роуз не упала – она сильная, она выдержит, она сильней его, – а о том, чтобы никто, ни один человек в зале не кинулся на Белого. Если кинется один, подхватит второй, где подхватит второй, начнется свалка, и кто знает, как Белый ответит на этот раз.