Книга Фуга, страница 38 – Елена Ядренцева

Отец взглянул на него, хмыкнул и сказал:

— Пиджак одерни свой.

— И тебе привет.

В голове, словно стружки на ветру, взметнулись десятки вопросов, и Томас отмахнулся ото всех разом – отец не ответит.

— Ты собираешься вспомнить или нет?

— Что вспомнить, папа?

Отец кивнул на Рысь, и тот скривился:

— Ненавижу. Запер в Приюте и решил, что так и надо.

— Ну, ненавидеть – ненавидишь, а сейчас пришел.

— Как будто мог не прийти.

— Забыть же меня смог. Один меня забыл, другой и того хлеще…

Что, хотел Томас спросить, что «и того хлеще», но голова закружилась, сосны слились в зеленое марево, и все, что он мог чувствовать, был запах рыбы от отцовской куртки. А потом он проснулся, разумеется.

Вчера довел приютских чуть ли не до дома. Только уже на повороте к холму, где город заканчивался, Роуз сказала:

— Всё, дальше мы сами.

И коснулась губами его щеки.

Почему-то тогда казалось, что так и надо – идти с ней позади остальных, держаться за руки и отвечать на странные вопросы еще более странными ответами, будто у них могли быть общие шутки, общее прошлое, вообще пространство смыслов. Будто он знал о ней хоть что-то, кроме имени.

— Вы без кольца, – заметил Томас, имея в виду обручальное, и Роуз отмахнулась.

— Это условность. – Подумала и зачем-то объяснила: – У Рыси нет фамильных украшений, которые он мог бы мне подарить, и мы решили обойтись без этого.

По давнему негласному обычаю обручальные кольца носить не принято. Жених преподносит избраннице либо свое собственное кольцо, и она носит его на большом пальце, либо фамильное – девическое матери или бабушки, смотря кто из них согласится им пожертвовать.

Они шли по окраине, где под ногами то пружинила сетка из упавших обломанных веток, то вдруг разверзались лужи, и тогда Томас указывал Роуз, куда ступить. Фоном подумал: надо наконец попросить город сделать здесь ровный путь. Роуз иногда опиралась на его руку. Приютские шли поодаль и, казалось, тоже воспринимали все как должное. Что это было вчера? Как это понимать? Ближе к концу специально нанятые люди принялись посыпать танцующих блестками, и Роуз хохотала в его руках, и такой он ее и запомнил – под дождем из блестящих серебряных кружочков, будто невесту.

А теперь во всем городе шел дождь. Вода, холодная, северная, суровая, плескалась по булыжным мостовым, брызгала на пороги, пропитывала кожу сапог и замшу туфель. Где-то там, в пелене дождя, стоял Приют. Интересно, проснулась уже Роуз? Что они делают по утрам – строятся в ряд?..

Томас в пятый раз пытался отвлечься, когда кто-то постучал во входную дверь. Пришлось широко улыбнуться, стереть улыбку, скривиться, улыбнуться, вновь скривиться. Ну, раз-два-три, поехали, господин мастер.

— Открыто! – крикнул. – Я иду, войдите!

А на пороге корчилась от плача женщина в незастегнутом пальто. Тряслась тучным телом, всхлипывала, цепляясь за косяк, и как вообще дошла, не упав, – неясно. Кольца впивались в пальцы. Платье было тесным.

— Ох, – сказал Томас, – здравствуйте, Инесса.

Женщина медленно опустилась на колени и посмотрела мутными глазами – явно не понимала, что он говорит. Томас вздохнул, сел перед ней на корточки:

— Ш-ш-ш, тише. Тише, тише, все в порядке. Давайте пойдем в дом.

Она смотрела снизу вверх. Из рыхлого, немолодого уже тела будто выглядывала маленькая девочка. Только и было живого на помертвевшем лице, что эти глаза – они искали, всё метались в поисках спасения и вот уставились на Томаса и замерли. Он протянул Инессе руку, и она медленно вложила в его ладонь свою. Ну вот и славно.