Книга Фуга, страница 40 – Елена Ядренцева

— Мне можно рассказать. Я не обижу.

Господи, ну дурак, какой дурак. Как плоско, пусто все это выходит. И зазвучало в голове отцовским отзвуком: мастер вообще-то должен всем сочувствовать, помнишь? Не только тем, кто вежлив и красив. Желчным, издерганным, высокомерным – тоже. Усталым женщинам с морщинками вокруг глаз, это тебя она всегда будто небрежно по щеке похлопает, а дома, может, тихая, печальная… Ты же ее не знаешь толком, если вправду. Да и кого ты знаешь в этом городе?..

Томас мотнул головой: «До свидания, папа, только тебя мне тут и не хватало». Вспомнил, как сравнивал Инессу то с хомячком, то с недовольным мопсом, мысленно сравнивал, конечно, а и все же – и его затошнило. Он никогда не станет им нормальным мастером.

Зато Инесса вдруг кашлянула и заговорила:

— Мастер, а… – и осеклась, и протянула руку. Томас накрыл ее ладонь своей, дружески сжал. Ну то есть надеялся, что дружески, а не судорожно. Отец ругался: «Выхолощенный ты, бездушный парень, ты почему им не сочувствуешь как следует?»

«Как следует», Томас, видно, не знал. Умел показать вежливый интерес, хмыкнуть в нужном месте, посмотреть так, чтобы поделиться было проще. Еще умел быть чем-то вроде зеркала – в меру услужливого, в меру молчаливого, про которое после толком и не вспомнят – было оно или я сам с собой беседовал? А отец превращался в слух, в такой колодец, в какой Томас и заглянуть бы не отважился.

Инесса меж тем более-менее оживилась, отняла у него ладони, почему-то проверила, на месте ли сумка, и попросила:

— Мастер, вы мне одно скажите: я-то есть?

— Вы, безусловно, есть. И город есть.

— А что же мне за чернота тогда приснилась? Как будто всё – она. А? Что скажете?..

Это еще был дружеский тон, бодрый, какого Томасу обычно не доставалось. С приятельницами, с соратницами в городском комитете почтенных дам – вот там Инесса так и изъяснялась.

— Я вам скажу, что эти сны по осени многих преследуют и ничего не значат.

— Сколько живу – и первый раз такое, мастер.

— Скорее всего, он же и последний.

Томас лукавил. Вполне могло случиться, что этот кошмар осенний привяжется теперь к ней хоть на месяц, но вот когда привяжется – тогда посмотрим. В худшем случае придется к ней заглядывать и минут десять в день склеивать все собой.

Меж тем Инесса потихоньку принялась оглядывать кухню. Ну конечно. Вот она бросила взгляд на плиту, на раковину, на вазочку с мармеладом и на шторы. Вот потянулась к сумке, вытащила зеркальце и деловито пригладила волосы, вот приоткрыла рот и взялась заштриховывать губы тягучей темно-розовой помадой. Томас кашлянул, но Инесса красила губы самозабвенно: сложила сердечком и поворачивала к зеркалу то одну щеку, то другую. Томас кашлянул снова. Инесса защелкнула колпачок помады и хмыкнула.

— Вот, значит, как, – сказала уже желчно. – И что я у вас делаю?.. Это же ваша кухня, как я понимаю?

— Всё верно понимаете, – ответил Томас. – Но вы ведь сами…

— Так вы мне ответите?..

— Наверное, – сказал Томас, – а про что?..

Так ведь бывает, редко, но бывает. Человек оправляется, приходит в себя и вот уже слышать не хочет, думать не думает ни о каких осенних снах. Чтобы он да рыдал, цепляясь за косяк, – нет, невозможно! Его не взять какой-то там нездешней чернотой, он выше этого.