Книга Фуга, страница 39 – Елена Ядренцева

Пахло сырой землей, дождем; за спиной Инессы мир размывался в ледяную муть. Ливень, видимо, начался совсем недавно, потому что Инесса была без зонта и не успела промокнуть, разве что волосы спереди прилипли к лицу.

— Пойдем, – повторил Томас, – ну, пойдемте в дом. У вас колени вон испачкались, зря вы на землю…

Он поднялся, и она тоже поднялась – завороженно, не сводя глаз с его лица.

— Ну же, – сказал Томас, – пойдемте, чаю выпьем.

Она оперлась на его руку так, что он чуть не упал. Иногда в таких случаях он представлял, что ведет собственную мать – но та, наверное, не спотыкалась бы. А впрочем, кто знает?

Пока отряхивал ей колени, уговаривал переобуться, пока снимал мокрое пальто и набрасывал ей на плечи шаль, утро перешло в ранний день, его день. На кухне усадил Инессу на стул, без спешки, размеренно вытащил из буфета большую чашку, банку с чаем, банку с кофе, выстроил все это у плиты и тогда только повернулся:

— Что вы будете?

Она перестала плакать и покачала головой, губы дрожали. Понятно, значит, чай, крепкий и с сахаром. Он не спеша сыпал заварку в ситечко, ждал, пока Инесса хоть чуть-чуть отогреется, и удивлялся. И эта женщина в обычной жизни так его бесила?.. Носила платья с рюшечками. Поджимала губы. Все время была чем-то недовольна, а уж Томасом – постоянно, постоянно. С тех пор, как он вступился за Приют, или не тем тоном поздоровался, или еще что-то. Возможно, просто потому, что Томас был моложе ее.

— Молодой человек, – говорила она ледяным голосом, – вы меня будете учить?..

Это из-за нее и ей подобных почти любые заседания в мэрии делались для Томаса невыносимыми. Это она ждала любой его промашки, а не найдя, к чему придраться, просто фыркала. Уж ей-то эти сны вообще не должны сниться, ну откуда?..

Чай он специально наливал не доверху, потому что трясущиеся женщины склонны расплескивать то, что им даешь. Думал, не капнуть ли в чашку еще какой настойки, но пока решил обойтись. Говори, смотри на нее, слушай в сто первый раз одну и ту же, по сути, историю. У кого есть семья – плачут в семье, у кого нет – добираются до мастера, и хорошо, что не сидят с этим одни. Мастером-то, по сути, быть удобно – сиди себе кивай, пережидай, оказывай благотворное воздействие. Томас подвинул к Инессе чашку, уселся напротив. Спросил:

— Инесса, вы мне что-нибудь расскажете?

Как же не идут ее темные глаза к крашеным светлым волосам. И корни отросли…

Она все-таки сделала глоток, другой, закашлялась.

— Тш-ш, – повторил Томас в который раз уже за эти два года, – честное слово, все в порядке. Я вам обещаю.

Она переспросила тонким голосом:

— Инесса?..

— Инесса – это вы, – объяснил Томас.

Она откликнулась обалдело, гулко, тупо:

— А. Это я.

— Да-да, конечно, вы. Для чего вы пришли в такую рань? Кто-то обидел вас? Что-то напугало?

Спрашивал ласково, как у ребенка – чужого, незнакомого ребенка, который чуть что – ударится в слезы, и доказывай потом родителям, что ты не нарочно. Только так это и работает по осени. Сперва ходили только матери с детьми, потом подростки, а теперь и взрослые…

«Черные сны снятся людям, и те просыпаются среди ночи и не могут уснуть. Черные сны снятся домам, и стены стонут тихо, как будто от старости. Черные сны грезятся городам, и мастера говорят: что же ты, ты есть. Черные сны снятся дорогам средь лесов, и морским берегам, и горным вершинам – всем и всему, что может видеть сны». Так написано было в его любимой книге, так чувствовал он сам, и иногда казалось, что он вот-вот поймет, почему так выходит, что означает темнота, что все-таки случилось с ними со всеми, – но просыпался и забывал. Вот и сейчас он вынырнул из собственных мыслей и сказал Инессе: