Книга Фуга, страница 57 – Елена Ядренцева

— Ты просто так переживаешь из-за вещи, которая давным-давно должна была случиться.

— Давным-давно?..

— Ты долго себя сдерживал. С самой скоропостижной смерти старого, я бы сказала.

— А почему ты не сказала мне про Ксению?

— А зачем?

Она была в одном из своих редких, по-настоящему безмятежных настроений, она действительно искренне не понимала. «Ну как бы, милая, если б я знал про этот приворот, если б я понял, с чего мастер такой взвинченный, я бы, быть может, смог себя сдержать». Видимо, это его неуклюжее недоумение как-то отразилось на всем облике, и Роуз пожала плечами и попыталась выдать что-то утешительное:

— Зато вы выяснили отношения наконец-то.

— Ударить в нос – это не выяснить.

— Ну начали выяснять.

Начали, да. А потом мастер выпрямился, прижимая ладонь к лицу, и грозно прогнусавил что-то вроде: «Я надеюсь, что у вас были веские основания это сделать», – и Рысь потратил последние остатки мозга, душевных сил, неизвестно уж чего, чтобы не рассмеяться этой грозности, господи, да врежь ты уже в ответ, но мастер ушел, и вот это было плохо. Драки и впрямь часто меняют что-то к лучшему, но только честные, а не односторонние.

— Он говорит, я не соответствую должности.

— Ты ему мог бы то же самое сказать и угодил бы в то же самое больное место.

— Чего?

— Я говорю – они с отцом не ладили.

Вот это да! Хоть кто-то с ним ладил? И как же бесит вот это ее «я говорю», будто он плохо слышит или, что там, будто бы он не в состоянии понять. Она так говорит, когда хочет, чтоб он отстал. Мол, некоторые вещи слишком ясные, чтобы еще и объяснять их дополнительно. Рысь вроде бы и сам все помнил, но уверен не был, а Роуз – была. Как же это раздражало. Хотя вон мастер вообще все позабыл и чувствовал себя, видно, лучше всех.

А Роуз рылась в дневниках старого мастера, он же оставил их в Приюте, все, и не было там ничегошеньки полезного.

— Ну вот скажи, – вопрошал Рысь, завидя ее над очередной стопкой листов, – ну вот зачем ты опять это все читаешь?

— Я ищу выход.

— Нету выхода, нету! Мастер ушел, и наша дверь тоже захлопнулась!

— Твой ораторский дар сейчас не нужен.

Как же бесило, когда она вот так ускользала, даже не злилась – просто закрывалась, никогда не давала шанса с собой доспорить. Он никогда не мог ее задеть.

— Господи, – выл он тогда, – как мне это надоело.

— Бедный щеночек, – вздыхала она, – бедный мой милый.

Рысь тыкался ей лбом в колени и ладони действительно слепым щенком, тупым щенком, искал прохлады, ясности и утешения. Сила Роуз была прохладной, очень древней, напоминала статуи и кладбище.

— Все будет хорошо, – заверила Роуз здесь и сейчас, откуда-то из глубины прохладной силы, и примерила тусклые сережки-сердечки. Рысь таких у нее не помнил раньше. – Вот эти подойдут, скажи, пожалуйста?

— Да, – сказал Рысь и сглотнул. – Да, конечно, подойдут.

— Так, – сказал Рысь, – сегодня идут и проветриваются ты, ты и ты.

Если бы кто-то из младших Приюта увидел Рысь таким трагически серьезным, то не поверил бы. Сама серьезность в его исполнении казалась шуткой.

Было утро, такое утро, когда туман за окнами еще не думает рассеиваться и люди в зале спят кто вповалку, кто в обнимку, кто раскинув руки, кто – уткнувшись носом в собственный рюкзак. Рысь так устал, что ухмыляться и то ленился. Здесь, среди ребят, которые знали его с первого дня, которые понимали с полувзгляда, он мог расслабиться и перестать выпендриваться, отмести шутки и ухмылочки, как мусор. Эти ребята еще помнили его таким, знали, что по большому счету он такой и есть – серьезный, молчаливый, очень грустный. Как обугленный лист бумаги. Головешка. При них можно не притворяться, что ему все время весело.