Книга Фуга, страница 96 – Елена Ядренцева

— Чего?

— Я говорю – не лезь сражаться впереди всех.

— Да с кем сражаться-то?

Глаза у Роуз были темные, как сад за окном: ничего не разобрать. Рысь приобнял ее за плечи, свободной рукой нарисовал на стекле какую-то косоглазую змею и тут же стер. Нормальные люди сердечки рисуют.

— Это что, пьяная змея?

— Наверное.

— Я так тебя люблю.

«Я тоже, тоже». Роуз сидела, прижавшись к стеклу, и Рыси показалось, что ее рыжие волосы покрыты инеем. А потом он услышал тихий свист, и свист этот как будто доносился сверху, снизу, со всех сторон сразу.

— Ох, нет, – сказала Роуз, – ну пожалуйста.

Бахнула на стол чашку с нетронутым чаем и вскочила, и Рысь, понятно, вскочил тоже, и тогда Роуз сказала, даже не обернувшись:

— Нет-нет-нет. В смысле, нет, милый, ты сейчас со мной не идешь.

— А куда именно не иду?

— Это мои дела.

— Дела твои, а Приют мой.

— И что теперь?

Они спорили на пустой вымерзшей кухне, и Приют утопал в зеленой мгле. Свист нарастал – так ветер свищет через щели.

— Ты не пойдешь одна, – сказал Рысь, – сегодня нельзя.

Он никогда ничего ей не запрещал, тем более не объявлял приказным тоном, но сейчас он был словно не собой, а человеком, который знает, что делать. Они смеялись раньше, что таких не существует, но изображать нужно именно такого, до скрежета уверенного, цельного, и вот сейчас Рысь ронял эти фразы и думал: «Вот оно. Вот кем я могу быть. Может, вот этого-то старый мастер и хотел, да только фигушки ему. И Роуз фигушки».

— Я пойду за тобой куда угодно.

— В некоторые двери двое не пройдут.

Она решила от него сбежать, сейчас, и ведь не к мастеру же, это было бы понятно, а прямиком в густую тьму. Ну что, попробуй.

— Ох, нет, – сказала Роуз, – ты не понимаешь.

И Рысь понял, что держит ее за руку.

— Я понимаю, что тебе нельзя одной.

— А понимаешь, что весь твой Приют сейчас…

И тут свист смолк.

— Ох, черт, – сказала Роуз, – ох, черт, черт.

И стремглав кинулась из кухни. Рысь за ней. Они играли в догонялки, когда только познакомились, – по всем длиннющим переходам и холлам отдыха, и ковры глушили шаги, и Роуз фыркала и говорила: «Фу, дурак» – и хохотала, и пихала его в плечи, и задыхалась, и снова смеялась. Рыси всегда казалось, что он не успеет ее поймать, так быстро и бесшумно она удалялась, а он всегда дышал с трудом, хрипел, тупил, и стены качались перед глазами, а Роуз все смеялась.

— Мой Приют? – повторил Рысь сейчас. – То есть только мой?

— Наш, твой, ничей, его, какая к силе разница!

Роуз мчалась наверх, и Рысь бежал за ней.

Обычно Ксения спала вообще без снов – ныряла в ту же черноту, в какой плескалась днем, и исчезала. Это освежало. Но сегодня она проснулась резко, четко, никакой черноты и в помине не было. Что-то происходило. Совсем рядом.

— Ух ты, – сказала Ксения, – вот это да.

Она не понимала, что случилось, но потянулась всем телом, вдохнула хищно. Что бы там ни было, сегодня ее день. Она тронула кулон, погладила браслет.

Обычно она все-таки уходила в общий зал, спала там на полу, как все приютские, расстилала несчастный старый плащ, ожесточенно по утрам его отряхивала. Периодически старшие парни ползали по ковру с тряпками, ржали на весь этаж и сколько-то пыли собирали, но плащ все равно пачкался, конечно. Сегодня Ксения осталась в комнате старших девушек и даже платья не сняла. Лежала на спине, вертела в руках браслет Леди, придумывала что-то смутное, пока не погас свет, да так и уснула, по-дурацки счастливая, нелепая. Вдруг показалось, что все будет хорошо, хотя как именно хорошо – ни черта не ясно. Мелькнула мысль пойти проведать Леди – как ей там засыпается без этого? – но очень быстро растворилась в темноте. «Ой, перетопчется. Завтра проведаю, спать, спать».