Книга Я сам похороню своих мертвецов, страница 70 – Джеймс Хэдли Чейз

— Мистер Шерман? – негромко окликнул Инглиш.

Мужчина в коричневом костюме остановился. У него оказались самые невероятные глаза, какие когда-либо доводилось видеть Леону: янтарного цвета, с громадными зрачками, по выразительности они могли соперничать с двумя желтыми пуговицами.

— Да, я Шерман, а в чем дело? – отозвался он. Голос у него был низкий и мелодичный, он улыбнулся Инглишу, продемонстрировав мелкие, ровные и ослепительно-белые зубы. – Я вам нужен? Вы ведь Ник Инглиш, если не ошибаюсь?

— Ступай, Эд, – буркнул себе под нос Инглиш. – Завтра увидимся. – Он двинулся в сторону Шермана. – Я действительно хотел бы с вами переговорить. Может быть, вас не затруднит заглянуть ко мне на минутку?

— А вы не против зайти ко мне? – предложил Шерман. – Я жду очень важный телефонный звонок.

— Конечно, – ответил Инглиш, закрыл свою дверь и пошел по коридору рядом с Шерманом.

Леон постоял, глядя им вслед, пока они не остановились у двери Шермана, затем он вошел в лифт и нажал на кнопку первого этажа. Когда лифт поехал вниз, он недовольно поморщился. Шерман же отпер дверь, вошел первым, включил свет, а затем отступил в сторонку.

— Прошу вас, мистер Инглиш.

Инглиш вошел в пышно обставленную прихожую, полную живых цветов. Он обернулся, увидел, как Шерман закрывает дверь.

Шерман повесил шляпу на крючок, провел маленькой белой рукой по льняным волосам и открыл дверь перед собой. Он протянул руку, нажал на клавиши выключателя, и по комнате разлился свет. Он снова отступил в сторону, жестом пригласив Инглиша войти.

Инглиш прошел в комнату. Удивить его чем-то было непросто, однако ее вид заставил его замереть на месте. Он так и стоял, озираясь по сторонам, и на его лице явственно отражалось изумление. Комната была большая. Первое, что осознал Инглиш, – огромное пространство вокруг, нескончаемый лакированный паркет, расстелившийся перед ним. Не было ни ковра, ни дорожек, способных как-то разбить эти ряды половиц. Они как будто маршировали шеренгами до самых длинных занавесей из черного бархата, закрывавших окна.

Козетка, обитая белой тканью в рубчик, и два кресла, обитые такой же тканью, смотрелись посреди этого простора жутковато. В алькове у окна стоял кабинетный рояль. В комнате имелся камин, в котором ярко пылали дрова, и по обеим сторонам от камина возвышались шестифутовые черные светильники в форме свечей с маленькими электрическими лампочками, имитировавшими пламя. У одной стены красовалась копия «Пьеты» Микеланджело, его первого шедевра, который теперь хранится в соборе Святого Петра в Риме. Стены были задрапированы черным бархатом, и взгляд Инглиша то и дело возвращался к «Пьете», выделявшейся на черном фоне и казавшейся ошеломительно белой в своей простоте и красоте.

В комнате ощущался слабый аромат благовоний, создававший вместе с приглушенным освещением атмосферу, невольно наводившую Инглиша на мысли о склепе. Он чувствовал, что Шерман наблюдает за ним, и постарался справиться с изумлением.

— Как организатор шоу, мистер Инглиш, вы должны оценить мою комнату, – сказал Шерман, подходя к камину. – Она по меньшей мере оригинальная, не так ли? Конечно, не многие захотели бы в ней жить, но, с другой стороны, я не похож на большинство людей.

— Согласен с вами, – сухо отозвался Инглиш. – Скульптура отличная.