Книга Ненавидь меня нежно, страница 119 – Морана Ран

Клима подняли, он был почти без сознания, ноги не держали, голова моталась. Я шла рядом, держала его руку, говорила какие-то глупые, бессмысленные слова, которые он не слышал, но мне нужно было их говорить. Чтобы не сойти с ума, чтобы верить, что он жив, что он дышит, что он сейчас в палатке согреется и откроет глаза.

В палатке было жарко, натоплено, нас встретили испуганные лица. Клима уложили на спальник, начали стягивать с него мокрую одежду. Я видела его тело белое, с синюшным отливом, покрытое мурашками, и оно не дрожало, и это было страшно, потому что дрожь, это признак того, что организм борется, а если дрожи нет, значит, организм сдался.

— Растирайте, — сказал кто-то, и ребята начали растирать его полотенцами, руками, всем, чем могли, и я сидела рядом, держала его холодную, безжизненную руку и смотрела на его лицо, которое казалось восковым, неживым.

— Клим, — шептала я, а слезы капали на его пальцы. — Клим, вернись, пожалуйста, вернись.

Он не открывал глаза, но его пальцы чуть-чуть шевельнулись, сжали мою руку. Я почувствовала эту слабую, почти неощутимую силу, и заплакала сильнее от облегчения, от радости, от надежды, которая вспыхнула с новой силой.

— Он шевелится! — закричала я, и Назар подскочил к нам, посмотрел на руку Клима, на его лицо, я увидела, как его глаза наполняются слезами, которые он сдерживал, стиснув зубы.

— Живучий, — сказал он хрипло.

Клима закутали в спальники, обложили грелками, сунули в руки кружку с горячей водой. Но он не мог пить, зубы стучали, руки тряслись, я держала кружку, помогала ему сделать глоток. Он смотрел на меня мутными, ничего не понимающими глазами, но я видела, как он медленно возвращается, как цвет возвращается к его лицу, как начинается дрожь мелкая, болезненная.

— Ты как? — спросила я, когда он смог сделать несколько глотков и перестал кашлять.

Он посмотрел на меня, и в его глазах появилось что-то похожее на улыбку, такую слабую, такую измученную.

— Жить буду, — прохрипел он, голос был чужим, хриплым.

Я сидела рядом, держала его руку, смотрела, как он дышит и считала каждый вдох, каждый выдох, каждую секунду, которая возвращала его мне.

Назар сидел в углу палатки, закутанный в одеяла, пил горячий чай из кружки, и я видела, как его руки все еще дрожат. Не от холода, от пережитого ужаса, от того, что он чуть не потерял друга, от того, что он нырял в ледяную воду и шарил в темноте, пока не наткнулся на тело Клима.

— Спасибо, — сказала я, глядя на него. — Ты спас его.

— Он бы и сам выплыл, — ответил Назар, отводя взгляд. — Я просто помог немного.

— Не выплыл бы, — сказал Клим.

В палатке повисла тишина, и я чувствовала, как тяжело всем, кто был здесь, как каждый осознает, насколько близка была трагедия.

Я посмотрела на Клима, на его лицо, на котором медленно проступал цвет, на его руки, которые начинали розоветь, и чувствовала, как страх отпускает, как уходит паника, как возвращается способность думать и дышать.

— Ты дурак, — сказала я тихо. — Дурак, идиот, придурок.

— Я понял, — он открыл глаза и посмотрел на меня, в его взгляде было столько тепла, столько благодарности, столько того, что он никогда не умел выражать словами, что я снова заплакала, и он вытер мои слезы ледяными, дрожащими пальцами, это прикосновение было нежнее всех поцелуев на свете.