Книга Ненавидь меня нежно, страница 120 – Морана Ран

— Не плачь, — сказал он. — Я же живой.

— Знаю, — всхлипнула я. — Поэтому и плачу.

Он усмехнулся, и я увидела, как он устал. Как силы покидают его, как глаза закрываются сами собой. Я придвинулась ближе, обняла его, чувствуя, как его тело согревается, как дрожь постепенно утихает, как дыхание становится глубже и спокойнее.

— Отдыхай, — прошептала я, и он кивнул, не открывая глаз.

А ночью ему стало хуже.

Ночью Ладога решила забрать свой долг до конца. Клим начал метаться по спальнику, его дыхание стало свистящим, а кожа из бледной превратилась в пугающе багровую. Жар сжигал его изнутри. На рассвете прилетел вертолет, и под вой винтов его, опутанного трубками и обложенного кислородными масками, увезли в городскую больницу.

Диагноз был беспощадным, двустороннее воспаление легких, осложненное сильным переохлаждением и шоком. Первые три дня я жила в коридоре реанимации, засыпая на жестких пластиковых стульях, пока врачи не перевели его в отдельную палату. Он был страшно слаб. Его руки, когда-то сильные и властные, теперь казались прозрачными, а голос едва достигал шепота.

Меня заставляли возвращаться в Атлас на учебу, сессия не ждала, и Назар буквально силой увозил меня на пары, обещая звонить каждую минуту.

В тот день я возвращалась в больницу с букетом каких-то нелепых цветов и учебниками которые все равно не могла открыть. Возле палаты Клима стояли двое мужчин в черных костюмах. Охрана. Моё сердце пропустило удар. Я знала, кто внутри.

Я вошла тихо. Клим спал, его лицо на фоне белых подушек казалось восковым. А в кресле у окна, спиной к свету, сидел человек, одно присутствие которого вымораживало воздух в комнате.

Александр Зарницкий.

Он сидел, не снимая дорогого темно-серого пальто, которое подчеркивало его массивные, тяжелые плечи. Седые виски, жесткая, почти хирургическая линия рта и те самые серые глаза, что и у Клима, но выжженные дотла холодом и безжалостностью. Он не шелохнулся, когда я вошла, лишь медленно перевел взгляд с сына на меня.

— Выйдем, — произнес он. Голос был негромким, но в нем лязгнул металл, не терпящий возражений.

Я хотела посмотреть на Клима, коснуться его руки, убедиться, что он дышит, что он жив, но Александр уже поднялся, и его фигура заслонила собой весь свет из окна.

Мне ничего не оставалось, кроме как развернуться и выйти в коридор, чувствуя, как тяжело ступают мои ноги, как немеют пальцы, сжимающие букет, который вдруг стал ненужным.

Мы остановились у окна в конце коридора, там, где больничная тишина казалась особенно плотной.

Я стояла напротив него, чувствуя себя мухой под стеклом, которую рассматривают перед тем, как раздавить. Александр Зарницкий не торопился. Он смотрел на меня с тем выражением, которое я уже видела у Клима в самые страшные моменты когда он решал, что делать с человеком, который перестал быть ему полезен. Только у отца этого выражения было в сто раз больше, и оно было отточено годами власти, денег и абсолютной безнаказанности.

— Мой сын, — начал он медленно, и каждое слово падало в тишину коридора, как камень в воду, расходясь холодными кругами, — мой сын едва не погиб. Он лежал в реанимации, врачи боролись за его жизнь, а вы были рядом. Я знаю. Я ценю это. Но вы должны понять одну простую вещь.