Книга Ненавидь меня нежно, страница 122 – Морана Ран

— Я не буду ему лгать, — сказала я, и голос мой сорвался на крик, на хрип, на что-то звериное, отчаянное. — Я люблю его. Я люблю его, и он любит меня. Вы не можете это изменить.

— Выбор за вами, — сказал он, и голос его был спокойным, как поверхность Ладоги в тот ужасный день.

Он посмотрел на меня сверху вниз, и я чувствовала себя маленькой, ничтожной, беспомощной перед этой силой, перед этим человеком, который держал в руках судьбы сотен людей и не моргнул бы глазом, если бы пришлось их уничтожить.

— Клим уже поправляется, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки, почти отеческие, почти заботливые, и это было страшнее всего. — Ему скоро выписываться. Он вернется к нормальной жизни, к учебе, к делам. И вы сделаете то, что должны были сделать изначально. Вы исчезнете. Скажете ему то, что он должен услышать. И он вас отпустит.

Он замолчал, в коридоре повисла тишина, такая плотная, что я слышала, как тикают часы на стене, как где-то далеко капает вода из крана.

— У вас есть время до его выписки, — сказал Александр, надевая перчатки, и этот жест, спокойный, неторопливый говорил о том, что он уже добился своего, что он не сомневается в моем решении, что для него этот разговор, всего лишь формальность, которую нужно было уладить. — Я надеюсь, вы поступите разумно. Для всех нас.

Он повернулся и пошел по коридору, его шаги гулко разносились по больничной тишине.

Я стояла посреди пустого коридора, смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри меня умирает что-то очень важное, очень светлое, то, что я берегла все эти месяцы, то, что согревало меня в самые темные ночи, то, что заставило меня приехать на Ладогу, рискнуть всем, поверить в него, в нас, в то, что возможно счастье.

Что же мне делать?

Я вошла в палату тихо, стараясь не шуметь. Клим уже сидел в кровати, опираясь спиной на подушку. Это было первое заметное улучшение за последние дни. Лицо все еще бледное, под глазами тени, но взгляд уже был ясным, живым. Он сразу повернулся ко мне, и на губах мелькнула слабая, но настоящая улыбка.

— Пришла, — сказал он хрипло. Голос еще садился, но в нем уже появилась привычная твердость. — Я думал, ты опять сбежала на пары.

Я подошла ближе, поставила сумку на стул. В руках у меня был бумажный стаканчик с кофе для него, черный, без сахара, как он любит. Он взял его, пальцы слегка дрожали, но держал крепко.

— Как ты? — спросила я, садясь на край кровати.

— Лучше. Врачи говорят, еще пару дней, и выпишут. — Он сделал глоток, поморщился от горячего. — А ты? Выглядишь так, будто не спала неделю.

Я опустила глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Я знала, что должна сказать это сейчас, пока он еще слаб, пока не может встать и уйти, и я могу хотя бы попытаться объяснить.

— Клим, я говорила с твоим отцом.

Он замер. Кофе в стакане едва заметно колыхнулся.

— Когда? — голос стал ниже.

— На днях. Здесь, в коридоре. Он ждал меня в твоей палате.

Клим медленно поставил стакан на тумбочку. Его пальцы сжались в кулак.

— И что он сказал?

Я сглотнула. Слова застревали в горле, как битое стекло.

— Он сказал, что я приношу тебе несчастья. Что из-за меня ты потерял контроль. Если я не уйду, он заберет у тебя все. И я ему верю.

Клим молчал. Пристально смотрел, не открывая взгляд.