Книга Ненавидь меня нежно, страница 12 – Морана Ран

«Ник, ты видела сторис Лины? Она выложила его руку на своем колене. Тварь!» «Зарницкий совсем берега попутал. Говорят, он лично настоял, чтобы тебя не звали на открытие сезона. »

«Мы его уничтожим».

Я горько усмехнулась. Мои подруги, бабочки-однодневки, чей максимум, не поздороваться с кем-то в лобби отеля или написать язвительный комментарий с фейкового аккаунта. Они не понимали, что Клим Зарницкий это не человек, которого можно отменить. Это стихийное бедствие.

Я встала с кровати и подошла к зеркалу. Позолоченная рама, доставшаяся мне от прабабушки, всегда казалась мне символом преемственности и силы. Но сейчас в ней отражалась чужачка. Идеальный тон лица, помада цвета пыльной розы, кашемировый свитер, стоящий как подержанный автомобиль. Красивая обертка.

В свои двадцать лет я была именно такой, какой меня хотел видеть отец, статусным вложением. Типичная дочь Громова. Я рассматривала свою внешность отстраненно, словно это был манекен. Темные, почти черные волосы, густые, всегда идеально вытянутые утюжком, лежали волосок к волоску. Мама называла этот цвет горьким шоколадом, а я видела в зеркале просто глубокую, холодную тень, которая подчеркивала мою болезненную бледность.

У меня были темные глаза, которые в слабом свете комнаты казались почти черными, и прямые брови. Лицо еще сохраняло детскую мягкость в линии подбородка, но скулы уже проступили, острые, жесткие, как у отца. Я была высокой и неестественно худой, из тех девушек, на которых любая одежда сидит как на вешалке из дорогого бутика.

Я стерла помаду салфеткой. Под ней показались мои настоящие губы, бледные и покусанные от вечного внутреннего напряжения. Все эти двадцать лет меня учили правильно сидеть, правильно молчать и правильно улыбаться нужным людям. Моя внешность была моей броней, и Клим Зарницкий стал первым человеком, который не просто пробил эту броню, а проигнорировал её существование.

Я посмотрела на свои руки. Тонкие запястья, аккуратный маникюр телесного цвета. Этими руками я никогда не делала ничего сложнее, чем перелистывание страниц или подпись на чеке.

— Обертка, — повторила я вслух. Голос прозвучал хрипло.

Я взяла с туалетного столика резинку и туго стянула волосы в хвост, открывая лицо целиком. Без этих мягких локонов я выглядела старше и злее. Взгляд стал жестким.

Я вышла из своей комнаты, когда тени от высоких сосен уже начали удлиняться, прорезая золотистый паркет коридоров нашего дома. Спускаясь по широкой мраморной лестнице, я ловила свое отражение в зеркалах. Прямая спина, подбородок чуть выше, чем нужно, и это выражение лица, которое я оттачивала годами.

Внизу, в малой столовой, уже царила та специфическая тишина, которая бывает в домах, где близость заменена этикетом. Отец сидел во главе длинного стола из темного ореха. Свет от тяжелой люстры блестел на его сединах и экране планшета, который он не выпускал из рук даже во время еды. Мама сидела напротив, медленно помешивая чай, ее взгляд был устремлен куда-то сквозь стену.

Мои шаги по ковру были бесшумными, но отец почувствовал мое присутствие. Атмосфера мгновенно сгустилась, превращаясь в густой кисель из невысказанных претензий. Громовы не любили перемен, а мое возвращение из Лондона без диплома, без внятных объяснений и что самое важное, без статуса невесты Марка, было для них вопиющим нарушением протокола. Сбоем в системе.