Книга Причём здесь любовь, страница 79 – Сара Лис

Я возвращалась к событиям дня: «Кто узнал? Откуда утечка?» Круг маленький: Чернов, врач, семья… теперь ещё Люба. Дальше цепочка обрывалась.

Чернов…

Я снова открыла наш чат с Женей. Промотала вверх — до мемов и «Заеду за тобой…». Щёлкнула голосовые: «Привет…», «скучаю, жду встречи», «ты где?» Голос — желанный и далёкий. Изматывающая тоска и желание услышать его рвали душу.

Под алкоголем это желание становилось непреодолимым. Я решилась набрать его номер — и в последний момент одёрнула себя: в затуманенном сознании всё-таки сработал сигнал «стоп».

Закрыла глаза и сделала то, чего боялась и откладывала много недель.

Удалить медиа.

Удалить архив.

Удалить чат.

У родителей я выспалась как человек. Кот грел мне бок. Микки сторожил нас и, по-моему, ждал ещё одного человека… Пришлось сказать, что он не придёт.

Сад шелестел листьями, на веранде ветерок играл занавесками и спасал от духоты. Мама красиво сервировала стол в ожидании приезда Ксении, Павлуши и сватов. Папа сидел на корточках и молча чинил триммер; иногда поднимался, смотрел на него как на живого — словно хотел сказать: «Ну что тебе ещё не хватает?» — и снова присаживался, что-то подкручивал. Порой поднимал глаза на меня и подмигивал, будто мы были в тайном сговоре.

За два дня шум в голове стих до шёпота. В воскресенье вечером я собрала сумку: халат, шапочки, тетрадь для практического дневника, ручки, шоколадку.

Первое утро в детской больнице. Узкая раздевалка, шкафчик «для практикантов», скотчем приклеена табличка «педиатрия, 2 курс». Бейдж на верёвочке был как пропуск в другой мир.

Режим оказался простым и безжалостным. В семь сорок пять была линейка у поста, в восемь — обход. Температуру измеряли строго до девяти. Некоторые малыши пугались: плакали, не давали руку. Другие легко шли на контакт: тянулись к бейджу, что-то показывали и лепетали. Младенцы пахли молоком и карамельками, подростки — потом и упрямством.

От Вити были редкие звонки и короткие сообщения: «Как практика?», «Турнир, жара», «Вернусь к концу месяца» — и смешные анимации.

Ночью на дежурстве была особая атмосфера. Тусклые коридоры, мигающие индикаторы инфузоматов, шёпот на посту. У одного мальчика поднялась температура, он плакал и звал маму. Малыш весь горел; измеряя ему температуру, я усадила его на колени. Он прижался ко мне и перестал плакать, будто кто-то выключил звук. Дежурная врач, не отрываясь от бумаг, буркнула: «Подержи пять минут. Потом компресс сделай».

Пять минут растянулись в маленькую вечность. Он не заплакал снова. Уснул — горячий и доверчивый — с ладошкой, прижатой к моему сердцу. В груди распирало и плавило. Я просидела с ним, пока не позвали, а хотелось — до утра.

Сегодня по расписанию была операционная. В животе замирало, как в лифте перед спуском. Страшно и интересно. Я волновалась и боялась, что мне поплохеет от увиденного: я впервые на операции.

Коридор пахнул дезинфектором, лампы светили холодным светом. Старшая медсестра указывала пальцем: — За эту линию не заходите. Если дурно — стул у стены, кулер на посту.

Переступив порог, будто попала в другой мир. Свет под куполом слепил белым, без тепла: металлический, отбрасывающий жёсткие тени. Анестезиолог ровно говорил про «индукцию», мониторы тонко отсчитывали жизнь: пик… пик… пик… На столе был мальчишка с круглой макушкой; на указательном пальце — красный огонёк пульсоксиметра, как ягода.