Книга Причём здесь любовь, страница 80 – Сара Лис

И вдруг — щёлк, будто кто-то опустил стекло. Свет, гул, звон металла — всё вокруг было как через шлем: слышала, но приглушённо.

Время вытягивалось, как жвачка. Секунды шли, но не заканчивались. Пальцы становились пластмассовыми, ладонь — как чужая накладка: лёгкая, ненадёжная. Сердце подскакивало к горлу. Краем глаза смотрела на руку — своя. Умом понимала, что ничего не изменилось, но телу не докажешь. Мысль панически билась: «Что со мной? Сейчас упаду. Я схожу с ума». Хотелось снять с себя кожу и вылезти из неё, как из скафандра, чтобы снова стало слышно и видно, как раньше.

«Что происходит? Это, наверное, из-за жары. Я не завтракала. И усталость», — быстро объясняла себе, будто от объяснения станет легче. Прятала руки за спину, сильно щипала запястье — боль была чистой, настоящей. Взгляд мечется, пытаясь зацепиться за что-нибудь, что вернёт мне нормальное состояние. Замирала, надеясь, что это прекратится. Не отпускало.

— Если плохо — выйдите, — шептала медсестра без укора.

Я чем-то выдала своё состояние.

Сделала два шага назад. Спинка стула холодила. Вода — один глоток, второй. «Пройдёт. Просто жарко», — повторяла как заклинание. Пик… пик… пик… постепенно становился не таким раздражающим. Свет тускнел до терпимого. Возвращалась к линии. Стояла у стены. Ребёнок дышал под маской, рука маленькая, почти прозрачная, с полоской пластыря. Я — как будто снова я, но не до конца.

Операция была короткой — аденотомия. Голоса были ровные, сухие распоряжения. Когда каталку выкатывали, ноги всё ещё были ватные, но держали. В коридоре встретила Иру, она смотрела на меня поверх маски: — Ты бледная. Как ты? — Нормально. Жара. Не покушала. Пройдёт, — отвечала и не узнавала свой голос: он был слишком тихим и слабым. — Вдох и выдох, Лена. Подыши. Нормально?

Заполняла дневник: рука выводила буквы ровно, но как будто чужая. Слова были правильные, но не про то. Вечером в душе смывала запах больницы, а тонкий писк «пик… пик…» засел в памяти: звенел под черепом, как комар. Закрывала веки — вспыхивали белая лампа и детская кисть с красным огоньком.

Ночь показалась короче, чем обычно. Проснулась. Мир вокруг был прежний. Руки — мои.

Пыталась понять, что произошло. Пришла к выводу, что дело в нервах: аборт и расставание с Женей сделали своё дело. Как он живёт? Как ему без меня?

Иногда мне казалось, что я не могу дышать без него. Я не была уверена: был он или не был — может, всё было вымыслом. Теперь не осталось ничего, что напоминало бы о нём. Может, я его выдумала? Я всё-таки сошла с ума и придумала себе его?

Так было проще, чем признать: человек, которого я любила, выбрал верить не мне.

Утром, увидела в расписании «операционная». Разволновалась. Ладони стали влажными сразу — будто я уже стояла под светом. В животе всё сжалось в камень. На лестнице проскочила мысль: «Спрятаться в перевязочной. Поменяться постом. Любое дело — только не туда». Стыдно за эту трусость, но страх был сильнее.

— Сегодня в операционной будем вместе, — буднично сказала старшая. — Если закружится голова — выйдешь.

Кивнула, зашла. Свет вспыхнул тем же белым. Запах антисептика ударил в нос, тонкий писк разрезал воздух. И снова надвигалось это непонятное состояние: будто вокруг аквариум, и я — по ту сторону стекла. Звуки были ватными, время расползлось, пальцы как кукольные — не мои; голова пустая и чужая. «Опять. Сейчас упаду. Сейчас…»