Книга Школа. Питер. Любовь, страница 98 – Саша Керн

— И когда вы хотите устроить романтический вечер, перетекающий в ночь? – не унималась Алина.

— В ближайшие дни, пока номер свободен, – как будто сообщая об обыденных вещах, бросила Варька.

Понятно было, что, скорее всего, они разыгрывали эту сцену для меня – хотя откуда знали, что я займу места рядом с ними? С другой стороны – мне какое дело до того, что они там собирались устраивать. Или есть какое-то дело?

— Можно потише, – не выдержала я.

— А ты не завидуй, Наумова. С Кравцовым целуйся на Дворцовой.

Несколько человек с ряда перед нами всё же зашикали на Колосовскую, потому что они реально мешали смотреть спектакль своими перешёптываниями, тем более на такие темы. А ещё меня почему-то разозлило её замечание о зависти. Чему тут завидовать? Если Фролов и правда собирался всё это устроить, я больше не хотела его знать. Это просто бы уничтожило меня… И все мои светлые чувства к нему.

Я уставилась на сцену, пытаясь вернуть внимание к тому, что там происходит. Но уменя плохо получалось, в голове копошились мысли об этом номере и о том, что Колосовская и Фролов собирались там делать. Хотелось помотать головой, чтобы развидеть эту отвратительную картинку, которую напредставляла себе. Я не ожидала, что в это же время кто-то нагнётся к моему уху со спины и с ехидцей произнесёт:

— А ты тоже переспи с Кравцовым. Может, тогда хоть кто-то поверит, что вы вместе…

Его слова ударили точно в открытую рану, которую саднило вот уже несколько дней. Я развернулась к Гурьеву. В глазах стояли слёзы, но голос прозвучал чётко и слишком громко для тишины театрального зала. К тому же в репликах актёров наступила пауза, и слова раздались на весь зал:

— Какой же ты придурок!

Я застыла. Гурьев усмехался, зрители смотрели на меня, а не на сцену, кто-то обернулся, кто-то снова зашикал, кто-то крутил пальцем у виска. Я больше не могла спокойно находиться там, где все видели мой позор. Вскочив со своего места, вылетела в проход, стараясь ни на кого не смотреть, и быстрее зашагала, уже не сдерживая слёз, к выходу из зала. Выскочив в прохладу фойе, я хлопнула дверью и разрыдалась, давая наконец волю чувствам. Хотелось просто исчезнуть, провалиться сквозь землю или хотя бы попасть туда, где бы не существовало Вариного шёпота, слов Гурьева и шокированных лиц в зрительном зале.

Дверь за спиной приоткрылась, я вздрогнула, обернулась, но это был всего лишь Максим. Он быстро подошёл ко мне, не зная, что делать, просто смотрел, и паника отражалась на его лице.

— Полин? – позвал он меня тихо, словно боялся спугнуть. – Что случилось? Что он…

Говорить я не могла, смотрела на Максима сквозь пелену непрекращающихся слёз, а потом опустила взгляд. Было и стыдно, и обидно, и больно. Закричать бы от такой несправедливости, но мы всё ещё находились в театре. Так что оставалось только задавать вопросы самой себе, почему именно со мной это происходит.

— Я не… – начала я, но тут дверь снова открылась. Из зала вышла Галина Николаевна. На лице классной отражались беспокойство и раздражение.

В небольшом коридоре, который шёл вдоль зала, мы смотрелись неуместно, и несколько работниц театра уже неодобрительно поглядывали на нас.

— Что случилось? – спросила учительница, её взгляд перескакивал с Макса на меня. – Что за спектакль вы устроили? Наумова, от тебя я… Ладно Шутов, Колосовская, Кравцов, но ты… Полина, я от тебя никак такого не ожидала.