Книга Обреченный венец, страница 119 – Елизавета Дворецкая

Агнею пробирала дрожь. Феофания держалась спокойно, но присутствие ее до оцепенения подавляло сельскую жительницу, не привыкшую к таким большим людям. Сама ткань ее платья казалась какой-то особо значительной, не говоря уж о морщинистых руках в золотых самоцветных перстнях, сомкнутых на вершине резной клюки. В лицо княгине Агнея избегала смотреть. У нее имелись две ценности: ее жизнь и ее дети. На какую из них покушается жена и мать бывших плечеевских князей, бабка нынешнего, что желает отнять? Ведь не для того же она вызвала на свидание простую сельскую знахарку, чтобы что-то ей дать! Такие вспоминают о простых людях, только когда им что-то от них нужно. У простых людей так мало имения, но большим нужно и это!

С каждым вздохом молчание давило сильнее. Не мог его развеять даже приятный свежий ветерок: скользил по ветвям берез над головами, бросал блестящие монетки на головы двух хмурых женщин в надежде их задобрить. Агнея смахнула с колен золотой лист; ее трясло, однако хватало присутствия духа молчать и ждать, пока цель этой загадочной встречи разъяснится.

— Говорят про тебя, Агнеюшка, будто хитростями ты разными владеешь, мудрёный глаз^[63] имеешь, – наконец начала княгиня, когда молчание из многозначительного уже становилось глупым.

— Не с хитростью, не с мудростью, а с божьей помочью живу, – скромно ответила Агнея.

— Можешь скотину закрыть и отыскать, порчу-урок навести и снять, лихую болезнь какую подсадить и вывести, любжу делать^[64] – на ту и на эту сторону все знаешь.

— Зла добрым людям не делаем, это ни к чему нам, – сдержанно отвечала Агнея, от этих восхвалений не ожидая себе добра.

— Ты меня-то за дуру не держи, Агнеюшка…

От предположения, будто она способна на такую дерзость, Агнея снова вскинула глаза. Княгиня смотрела нее с пытливым прищуром.

— Ты ведь у Ратимира бычка увела.

— Не я, госпожа, вот те крест.

— Стало быть, мужик твой. Бычка съели, кости разбросали, а за телку посовестились куны у себя оставить, воротили.

— Лесовой воротил. И бычка того волки съели, не мы, вот те крест. Боярин сам на костях волчьи зубы видел.

— Слушай меня, Агнея, – настойчиво потребовала княгиня. – Ты меня впервые видишь, а мне все про тебя ведомо. Такое ведомо, что и бычок тот не больше мухи покажется. Знаю, что двадцать лет назад ты сама к Иерофею в дом явилась, когда его дочка, Виринея, рожать дитя собралась.

Агнея сильно вздрогнула. Она ожидала, что об этом пойдет речь – то давнее дело связывало ее с Вивеей, – но все же эти слова прозвучали как гром из тучи, которая висела над головой, но все медлила разразиться. Возражать не стала: раз княгиня знает о связи ее с Виринеей, стало быть, Вивея выболтала все. Агнею заклинала всеми святыми молчать – и Агнея молчала. А сама выдала.

— За хозяйку там была в ту пору Вивея, – продолжала княгиня, – Иерофей в степи с половцами ратился, а Лексана в Киев на богомолье ушла, ради дочки своей беспутной. Думала, ей только к Михайлову дню срок, а ее уж на Успенье прихватило. Вивея была баба молодая, неопытная, кому иному сказать боялась. Брат с невесткой ее оставили за дочкой смотреть, заклинали тайну сохранить. Она и возмолилась: матушка Богородица, Параскева Пятница, не оставьте милостью, пошлите подмогу. В дверь стучат – а это ты. Она уж думала, сама Пятница к ней пожаловала. – Княгиня усмехнулась.