Книга И все «вчера», страница 39 – Джоэл Моррис

— Не хотите ли присоединиться к нам? – спрашивает девушка.

Вопрос ставит меня в тупик. К нам? Ах да – она считает и ребенка.

— Спасибо, – отвечаю я. – Нет, я давно оставила это занятие.

— Конечно, госпожа. Прошу прощения.

Я вновь смотрю на изящно вышитую молитву. Сколько лет я провела с бабушкой, а после ее кончины – с дамами в доме отца, оттачивая мастерство!

— Это довольно бессмысленное занятие, – замечаю я.

— Какое, госпожа?

Я указываю на вышитую молитву.

— Для чего она? В чем смысл?

— Она красивая. И благочестивая.

— И этого достаточно? Просто быть красивой и благочестивой?

— Она напоминает нам о нашем священном долге. О благодати и Божьей милости.

— Ясно.

Я касаюсь слов на ткани: «милость Твоя».

Ребенок шевелится. Мы смотрим на колыбель. Он надувает губы, причмокивает. Ему снится молоко – возможно, ни о чем ином он пока не грезит. Через мгновение он проснется в поисках груди. Не найдет и заплачет.

— Твой отец был благородного происхождения? – спрашиваю я.

Утром я навела о ней справки, мне интересно, какое место она занимает в доме, почему заботится о сыне Банко.

— Если не ошибаюсь, он был октигерном?

Человеком не знатным, но и не худородным.

— Да, госпожа.

— Я слышала об одном октигерне из охотничьей свиты короля Кеннета. Он оказался поблизости, когда разъяренный вепрь загнал королевского сына в угол. Но октигерн бросился на помощь и заколол вепря, помешав ему напасть.

— Я тоже слышала эту историю, Леди. Отец любил рассказывать ее при гостях.

— Ох уж эти мужчины и их истории, – замечаю я.

— А я любила отцовские рассказы, – говорит она. – Когда была маленькой.

— Тебе известно, что король Кеннет – мой дед?

— Да, госпожа.

— Твой отец спас жизнь моему.

Из робости или из гордости, но она смотрит в пол, не поднимая глаз, и лишь слегка кивает. Она нравится мне все больше. Какой случай привел нас, двух дочерей, под одну крышу? Я могла бы не родиться, если бы ее отец в порыве юной отваги не спас моего.

Ребенок снова шевелится, беспокоится во сне. Она смотрит на него, а я возвращаюсь к нитям и беру первую попавшуюся катушку.

— Хорошая нить, – говорю я.

— Правда? Да, госпожа. Очень тонкая.

— Я бы взяла немного, если запас позволяет. Она подходит к моему платью, которое нуждается в починке.

— Я позабочусь об этом, госпожа.

Я протягиваю ей катушку. И тут раздается детский плач – Флинс выныривает из сна.

— Похоже, ты нужна ему, – говорю я. – Оставь нить.

Она благодарно кивает, поспешно подходит к ребенку и берет его на руки.

Получается неловко, неуклюже. Она поправляет ребенка, укладывает его голову чуть пониже своего плеча – так лучше.

— Ты уже разбираешься в оттенках его плача?

— В оттенках, госпожа?

— Он плачет по-разному в зависимости от того, в чем нуждается. Плач от холода совсем не похож на плач от голода.

— По правде говоря, для меня это все звучит одинаково – просто плач.

Она молода; я чувствую себя на много лет старше, хотя разница между нами не может быть столь уж велика.

— Он скажет тебе, что ему нужно, – заверяю я. – Надо только прислушаться.

— Думаю, сейчас он плачет от голода, госпожа.

— Тогда отнеси этого шумного чертенка кормилице.

Она вздрагивает от непритворного испуга и вспыхивает.

— Прошу прощения, госпожа, но мы не поминаем нечистого в этом доме.