Книга И все «вчера», страница 9 – Джоэл Моррис

Женщины остужали меня примочками. Легче не становилось. Ребенок рвался наружу и не помышлял о том, выживу ли я. А если я умру? Мормэр не станет по мне тосковать. У него будет сын. Я могу отдать за него жизнь, но я подарю ему живого, дышащего сына.

Наконец крики ребенка разорвали пелену жара.

— Это?.. – прошептала я.

— Да.

Мальчик. Повитуха протянула его мне, положила на мою обнаженную грудь. Наши сердца бились в такт, моя кровь звала его, его кожа была дивно теплой.

— Его нужно покормить, – сказала повитуха. – Позвольте, госпожа.

— Нет, – отрезала я.

— Кормилица…

Повитуха протянула руки, чтобы забрать его у меня и отдать чужой женщине с грудями, полными молока. Кто знает, какой гадостью она может его накормить. Он принадлежит мне. Я сама буду кормить сына.

День за днем, часы напролет мы были единым целым, мать и дитя. Он пил мое молоко и забывался глубоким сном, причмокивая – ему снилась моя грудь. Я смотрела, как бьется пульс в незатвердевшей макушке, и мне казалось, будто у него в голове есть маленькое сердце. Лихорадочный пульс в родничке. Ритм, который говорит об отчаянном желании жить.

Каждый раз, когда он плакал, у меня сочилось молоко и проступало сквозь сорочку. Пока он сосал грудь, мне казалось, будто он снова в утробе и холод мира не может коснуться его. Очнувшись от младенческих грез, он требовал молока. Пока он пил, его глаза напоминали два темных омута; они ничего не искали, ничего не признавали. Лишь вбирали жизнь. Когда я отнимала его от груди, он снова засыпал безмятежным младенческим сном.

Мормэр восхищался нами. Он сидел в своем большом кресле, покрытом мехами, и смотрел на меня и на это крошечное живое существо. Мы были с ним единым целым, чем-то новым, чем-то за гранью его воображения, что захватило его дом.

Поначалу мормэр не прикасался ко мне из уважения к материнству, повинуясь древнему инстинкту. Но вскоре ему стало невтерпеж. Его снедали страсть и похоть. Он потребовал, чтобы я вернулась в его постель. Но мое изменившееся тело ему не понравилось. Он разглядывал его с подозрением. Возможно, не мог отделить привычную плоть от новой. Он отстранился, замкнулся, его взгляд становился все более диким. Он охотился по несколько дней кряду. И это были самые счастливые дни.

Ребенок рос. Сперва его глаза вобрали свет, и темные омуты стали яркими голубыми озерами. Он вздрагивал от неожиданных звуков. Его взгляд блуждал по комнате, он разглядывал высокий балочный потолок, находил мое лицо. Он льнул ко мне, когда нуждался в утешении, льнул ко мне в страхе, льнул ко мне, цепляясь за жизнь. Пуповину между нами давно перерезали, но от этого он льнул ко мне только сильнее.

Вскоре он уже садился, тянулся к ложке, к катушке. Ползал. Пошатываясь, вставал, держась за табурет. Ходил, говорил. Цеплялся за мой подол. Тянулся, чтобы я взяла его на руки. Я носила его на бедре, и его тяжесть была мне в радость; когда он спал, опустив головку на мое плечо, я ощущала себя цельной.

Когда муж возвращался из своих скитаний, то всматривался в мои глаза, выискивая малейший намек на измену, обшаривал мою одежду, постель. От него воняло всем, чем он занимался вдали от меня. Каждым куском мяса, каждым кубком, каждой шлюхой, каждой справленной нуждой – все запахи держались на нем. Он был воплощением всего мужского, мешаниной крови и костей.