Книга Чесночные баллады, страница 34 – Мо Янь

— Сестричка, живи ты в радость себе… Мне жены не надо… Буду я бобылем… Доживу до назначенного мне дня…

Подошла мать.

— Вставайте, горемыки… Плачете и орете тут на всю округу…

Подошел и отец, грозно заявивший:

— А ну-ка встали!

Старший брат покорно поднялся, заскрипев изгородью, и со всхлипом сказал:

— Папа, мама, слушаюсь вас.

Было оцепенев, Цзиньцзюй тоже поднялась.

Второй брат во время этой сцены выскользнул в помещение и включил радиоприемник на самую большую громкость. Передавали постановку местного музыкального театра, наигранно охала актриса, и песня точь-в-точь напоминала плач.

Старший брат сдвинул табуретку, поставил ее за Цзиньцзюй и надавил сестре на плечи:

— Садись, сестричка. «Не может ураган бушевать по многу дней, недолго хранят обиду родственники», в решающий момент все равно приходится полагаться на доброго братца и милую сестрицу, чужие люди нам никогда в помощь не будут.

Ноги Цзиньцзюй тут же подкосились, и она под давлением ладоней старшего брата села.

Сели и отец с матерью. Отец закурил трубку, мать принялась вспоминать истории из окрестных деревень, чтобы образумить дочь.

Старший брат сходил в комнаты, набрал в миску забродившего клейкого риса, сел подле Цзиньцзюй, чтобы замазать ей рану на голове. Цзиньцзюй не нравилась уступчивость старшего брата, и она отмахнулась от него.

— Для твоего же добра позволь мне тебя полечить, – отозвался старший брат.

— Да что ты с ней носишься? Она ж бесстыдница! – вставил отец.

— А ты у нас тут самый совестливый! – откликнулась Цзиньцзюй.

— Все еще перечить смеешь! – прикрикнула мать.

Старший брат пододвинул себе табуретку, сели они вчетвером и замолчали.

С тревожным свистом пронеслась, прорезая Млечный Путь, падающая звезда.

— Пап, а когда Чжугэ Лян лежал при смерти, тоже ведь звезда упала? – заискивающе поинтересовался старший брат.

По радио как раз транслировали отрывок из «Троецарствия»^[45].

Отец пренебрежительно заявил:

— В книжонках и пьесках такое навыдумывают! Там ни грамма правды нет.

— Цзюй, а ты помнишь? Когда тебе было два года, я посадил тебя к себе на спину и повел вас со вторым братом ловить сачком рыбок на южной речушке. Положили мы тебя на берегу реки. Долго мы рыбачили, вспомнили про тебя, глядь – а тебя и след простыл, я страшно удивился, искал тебя повсюду, перепугался до смерти, а у второго брата глаз острый, он крикнул: «Брат, здесь она». Смотрю – ты кувыркаешься в реке, подхватил я сачок, подбежал, махнул им – вытащил тебя. Второй брат сказал тогда: «Вот так рыбешка!» Тогда ноги у меня еще были в порядке, это на следующий год у меня кости заело, вот я и стал такой… – Старший брат вздохнул и тихо хихикнул. – В одно мгновение пролетело двадцать лет, и вот ты уже совсем взрослая.

Старший брат продолжил охать.

Цзиньцзюй не заплакала и не засмеялась, она слушала, как звучно цокала копытами перед воротами лошадка цвета красного финика и как громко перекрикивались попугаи Гао Чжилэна.

Отец простучал трубку о подошву, кашлянул, сплюнул и поднялся.

— Пора спать, завтра спозаранку в поле идти.

Отец прошел в комнаты, достал большой латунный замок, подошел к воротам, взялся за кольца и единым щелчком сцепил их замком.

Вечером следующего дня во дворе у семейства Фан было шумно, старший и второй братья вытащили старенький стол восьми бессмертных^[46] и еще расставили вокруг него четыре скамейки, позаимствованные в местной начальной школе. Мать стояла у шкворчавшего очага, уставленного утварью.