Книга Двухголовый всадник, страница 2 – Наталья Звягинцева

И вот, весело перебирая лаптями и поминутно проверяя тугой увесистый кошелёк, Прокопий шагал по сухой широкой дороге. Путь его нынче лежал в Белополье, деревню многолюдную и хлебосольную, опять же по слухам. Прокопий уж почитай лет двадцать скитался по Империи, да всё никак ей конца-края видать не было. Зато люди встречались разные, были плохие, были и хорошие, а вот равнодушные встречались редко. Всякий к старцу какую эмоцию испытывал: кто отвращение и раздражение от вида кривошеего оборванца, кто видел в нём божьего человека убогого, а кто цепким взглядом примечал бывалого хитреца, что мастак публику потешить, а после в дураках оставить.

Вот и выходило, что Прокопий везде кров и прокорм находил. Пусть под худою крышей да с миской пустых щей, но всегда встречался кто-то, готовый подать страннику полушку на милостыню.

Беззаботно улыбнувшись своим мыслям и ещё раз проверив кошель, Прокопий прибавил шаг. Вон уж и крайние избы вдали замаячили. Может, и здесь какое чудо его поджидает? Ох, хороша Русь-матушка, широка да привольна для всякого странствующего. Прокопий радостно припустил с пригорка. Жить сказочнику оставалось три дня.

Лето не задалось с самого его начала. И чего уж тут говорить, коли на протяжении всего мая, покуда это лето и не началось ещё вовсе, княгиня Рагозина, совершая свои ежедневные моционы, настолько укрепилась здоровьем, что дважды, а иногда и трижды в неделю принялась наезжать к графу Вислотскому с визитами. Поперву Николая Алексеевича это забавляло, насколько такое вообще было возможно. Но постепенно беседы со старой княгиней становились всё продолжительнее, а тон, с которым речи произносились, теперь походил скорее на начальственно-назидательный, нежели на дружеский.

Обращения сделались совсем уж неформальными. И кем только граф Вислотский не был – и добрым дружочком, и душечкой, и милым приятелем.

Теперь уж каждый приезд старой дамы делался для Николая Алексеевича страшной обузою, вызывая в нём раздражение и непривычное ему желание сбежать из собственного дома в тот момент, как его порог переступала костлявая старушечья нога.

Анна Павловна, напротив, сильнее входила во вкус и теперь с большим удовольствием покидала свой особняк «Мраморный слон», чтобы пригубить ароматного травяного настоя в графской гостиной. Разговоры здесь лились для неё приятные и, по её мнению, крайне полезные, развивающие не только чувственность натуры Вислотского, но и живость ума, коим природа его наградила. Да вот беда, лености в графе оказалось столько, что забросил он свои занятия. Даже профессоров университетских перестал приглашать для учёных бесед, ссылаясь на сильную свою и их занятость. Но в чём эта занятость состояла, Николай Алексеевич не удосуживался объяснить, хоть княгиня Рагозина спрашивала об этом не единожды.

— Лестно мне, Анна Павловна, видеть ваше столь участливое отношение к моей судьбе, да только не стоит об этом переживать, – ответ графа всегда был один и тот же, – занятий у меня хватает, а леность, о который вы взялись толковать, мне не по нраву, так и знайте.

— Коли так, любезный друг, – тут Рагозина обычно вздыхала, – я очень рада, и не будем больше об этом.

Но в следующий свой приезд Анна Павловна опять начинала об том разговор и опять обещала, что в последний раз. Старая княгиня, без сомнения, считала нужным принять участие в судьбе Вислотского, указать ему правильный путь и непременно направить туда, куда следует.