Книга Развод. Ты назвал нашего сына чужим, страница 95 – Ева Найт

— Мне или маме? — уточняет Кирилл.

— Тому, у кого будет хорошее настроение.

— Значит, маме, — подводит итог Кирилл.

— Я всё слышу, — предупреждаю я.

Разговор прыгает с проездного на погоду, с погоды на проект. Максим рассказывает, что вчера получил Кирилловы замечания. Два принял, по одному спорит, четвёртый пока не понял.

— Какой не понял? — Кирилл ставит стакан.

— Про высоту навеса. Я посчитал снеговую нагрузку.

— Я не про нагрузку. Там вода пойдёт на ступени, — объясняет Кирилл.

— А. — Максим достаёт телефон, но табло меняет статус рейса на «контроль открыт». — Потом покажешь.

Кирилл не поправляет: «Ты покажешь». Просто кивает.

До линии контроля мы идём слишком быстро. Перед ограждением Максим останавливается, проверяет паспорт, билет, рюкзак. Потом проверяет снова. Я обнимаю его первой и сразу теряю все правильные слова.

— Пиши, когда сядешь. И когда прилетишь. И когда тебя встретят. И не бери машину у незнакомых, даже если табличка с твоим именем. Проверь фамилию координатора. Лекарства в боковом кармане, документы...

— Мам. — Он прижимает меня крепче. — Я знаю.

— Ничего ты не знаешь.

— Тогда напишешь сообщением. Я прочитаю в самолёте, — обещает Максим.

Я отпускаю его, вытираю щёки и отхожу. Кирилл стоит в шаге. Не раскрывает руки, не произносит речь. Просто говорит:

— Удачи, Макс.

Сын кивает. Делает шаг к контролю, возвращается и сам обнимает отца.

Кирилл сначала не отвечает, словно боится, что это случайность. Потом кладёт ладонь Максиму между лопаток. Объятие длится недолго. Рядом люди снимают ремни, двигают лотки, зовут детей, а у нас никто не плачет красиво.

— Пиши, если захочешь, — говорит Кирилл.

— Буду. — Максим отступает. — И замечание про навес скинь голосовым, а то я забуду.

Он проходит к ленте, кладёт рюкзак в лоток и вдруг оборачивается.

— Пап, тубус мой у мамы забери, ладно? В такси останется.

— Заберу, — отвечает Кирилл.

Обычная просьба звучит сильнее всех признаний, которые они могли придумать. Максим уже не проверяет, имеет ли право назвать его отцом. И при этом не обещает вернуться в бюро. Любовь больше не является трудовым договором.

Мы ждём, пока сын скроется за поворотом. Кирилл действительно забирает у меня тубус и несёт его к машине.

— Моя аренда заканчивается через три месяца, — говорит он у выхода. — Мне продлевать договор?

Я останавливаюсь. Он не предлагает вернуться. Не объявляет, что перевезёт вещи. Просто спрашивает, и в этом вопросе помещается наше следующее решение.

— Не знаю, — отвечаю я.

Кирилл перехватывает тубус, который сползает у него под локоть.

— Владельцу квартиры нужен ответ.

— А мне нужны эти три месяца, — говорю я. — Проживём их, а потом решим вместе.

Он смотрит на меня, на тубус и снова на меня.

— Значит, пока ничего не подписываю? — уточняет Кирилл.

— Значит, в пять утра после самолёта сына я не решаю, где мы будем жить.

— Так понятнее, — говорит Кирилл. — Через три месяца я спрошу ещё раз.

Через три дня после аэропорта Кирилл остаётся у меня и утром ищет свою зубную щётку. Её нет: мы ведь договорились жить отдельно. Он чистит зубы новой, которую я достаю из упаковки, а вечером уносит её в кармане пиджака. Через неделю забывает снова.

Никакого расписания свиданий мы не составляем, хотя почему-то получается два раза в неделю. Иногда Кирилл ночует у меня, иногда я еду в его съёмную квартиру, где всё ещё одна сковорода и четыре одинаковые рубашки на сушилке. Ключей друг другу не даём. В первый месяц это принцип. Во второй — уже неудобство: я сорок минут жду его на лестнице, пока он выбирается из пробки.