Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 111 – Владимир Короткевич

— Травма. – Сташка сдвинула свои черные брови.

— Да он безвреден. Нам жаль его, – сказал Ничипор.

— Ерунда какая, – проворчал Гончаренок. – Безвредный сумасшедший… Вот молчит-молчит, а потом – набросится. Берегитесь, все может быть.

— На его глазах людей стреляли. Допускаю, что и его родственников.

— Эх, хлопцы, побаиваюсь я его, – вздохнул бухгалтер. – Если нападет, то я… собаку ударить не могу, а как же человека?.. Ну, ладно, нам сюда.

— А нам сюда, – сказал я и повел Стасю к мостику через Ольшанку.

Мостик этот заслуживал скорее названия «кладка», поэтому мне пришлось взять спутницу под локоть. Я ощутил его остроту и тепло и то, как рука выше сгиба покрылась легкой гусиной кожей, то ли от холода, то ли от волнения. И понял, что назначил бы ей встречу хоть на краю света. И мне очень захотелось поцеловать ее и поплыть, поплыть куда‐то под этим звездным небом, над этой стремительной неширокой рекой, и сказать ей что‐то такое, чего ни разу не говорил ни один мужчина ни одной женщине. Мне показалось, что и ее как будто неуловимо влечет ко мне.

Но я прикусил язык. Я не имел права. Я был на десять с гаком лет старше ее. Она была – ребенок, а я – человек, который довольно или не слишком много пожил.

«Девчушка, что тебе во мне», – подумалось мне только словами из какого‐то старого предания.

И потому я только постоял на вершине, на краю городища; с тоской проследил глазами, как она, тонюсенькая тростинка, идет к костру, и угрюмо поплелся обратно к своей «плебании».

Вот так оно и было в тот вечер: заглянул мимоходом в глаза любви, может, той, которую всю жизнь ждал, и сам себе сказал: «Не надо. Не смей. Не порти жизни отличному человеку, который достоин лучшего». И сидел я потом на своей завалинке-бревне, яростно курил, смотрел в ночь и думал о Сташке, о том, такой ли она была, любовь, в прошлом. Либо более расчетливой, либо, может, это у нас она более расчетливая, а у них была куда более мужественной и самоотверженной?

Кажется, наконец задремал. Плыл синей-синей, очень теплой рекой, струившейся меж золотых берегов. Кто‐то манил меня с этих берегов и исчезал, чтобы явиться снова, в другом месте. Я знал и не знал, кто это, ведь она не показывала своего лица.

А потом повсюду уже была ярко-синяя вода, а над головой такое же синее небо. Я лежал на спине, ощущая небо глазами, а воду спиной.

И я был центром вселенной. А затем в этой вселенной снова возникло чье‐то лицо. И я, нисколько не удивившись, почему‐то сказал вслух:

Все зримое опять покроют воды,

И Божий лик изобразится в них! ^[136]

— Спите? – Как сквозь туман, увидел я лицо Леонарда Жиховича.

— Нет.

Глаза ксендза словно навевали что‐то.

— Это хорошо, – зловещим, как мне сквозь полусон показалось, голосом сказал он. – Думайте о людях, думайте о себе.

И исчез. А мне вдруг так захотелось спать, что я едва добрался до кровати и, как в яму какую‐то, провалился в сон.

Это снова был тот сон. Тот и не тот, продолжение того и как будто не продолжение.

Удар и падение, стремительное, с лесов вокруг шпиля костела. Ближе и ближе земля. Красно-зеленый, как сияние фосфора, свет, а потом – взрыв его. И тьма.

Нет, это просто тьма ночи. Это ожили слова Змогителя о людских байках про тот побег.

И вот ночь, исполинские стволы деревьев, редкие звезды в редких просветах листвы и кони, с хрипом рвущие грудью воздух, нет, ветер, почти ураган. Но кони устали, но за спиной все ближе и ближе цокот иных, вражьих подков.