Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 110 – Владимир Короткевич

— Слуцкие когда замуровали?

— Месяца за четыре до смерти Витовта Федоровича Ольшанского.

— Тем более. Что можно спрятать в проходной и проезжей башне?

Это, кажется, подействовало.

— И что могли спрятать в давно замурованной башне люди Гиммлера и Розенберга, сам последний Ольшанский? Как они могли спрятать – вот что самое главное.

— Да, пожалуй, в этом имеется большой резон, – сказал ксендз.

Вскоре они разошлись, и как‐то так произошло, что девушки с Генкой смылись куда‐то, видимо, на танцы в Ольшанку, и мне пришлось провожать Сташку на ее раскоп, на Белую Гору.

Молчали. Шла легкой-легкой походкой. Наверное, вот так будет идти и тогда, когда прошагает пятьдесят километров. Настоящая, летучая походка бродяги. Точные, красивые движения.

— Что это ваш друг, Змогитель, так странно расстояния считает: «Десять километров на наши деньги»? Что, своих мер не было?

— Были. И вы это прекрасно знаете. Поначалу «пеший» и «конный» переход, потом, с одиннадцатого века и до восемнадцатого года, самая распространенная – «верста». Что у нас, что в Польше, что в Московии. Только ведь повсюду название одно, а длина – разная. От полутысячи до тысячи саженей. Ну как?! А с конца XVIII века что‐то около тысячи шестидесяти метров. А у нас в Беларуси, до раздела вовсе две версты: малая – 789 саженей и большая – 1000 саженей.

— Так что, разве трудно перевести?

— Ну вот, скажем, назначаю я вам встречу на границе первой и второй версты от Ольшан. А вы, бедняжка, и не знаете, или вам тысячу пятьсот шестьдесят метров идти, или тысячу девятьсот сорок восемь.

— А столбы верстовые?

— «Да извозчики‐то на что ж?» ^[135]– процитировал я.

Мы рассмеялись. Потом она покосилась на меня своими «морскими» глазами и спросила:

— А вы действительно назначили бы мне встречу? И где, в конце малой или в конце большой версты?

— Назначил бы, если вам так уж захотелось бы стать бедолагой.

— Разве такой уж бедолагой?

— Да вы присмотритесь ко мне получше.

И тут я прикусил язык. Неандертальский пращур варяга рядом с этой ясной, как день, красотой, с этими черными бровями на уже загоревшем лице, с этими тяжелыми каштановыми, с глубинным золотым отблеском волосами. Нет, это было фундаментальной глупостью. Не брякну больше ни слова. Не надо было и начинать.

К счастью, нас догнали Ольшанский с Гончаренком. Какое‐то время им с нами было по пути.

— Ну, как дела? – спросил председатель.

— Да вот постепенно распутывается клубок, – неизвестно по какой причине пустил я пробный шар. – Но до конца все еще далеко.

— Да вот спорим, во второй или в третьей от угла, – второй раз за вечер «заложила» меня глупенькая Сташка.

— А может, и не в них, – постарался я исправить положение.

И тут неожиданное событие прервало опасный разговор. Кто‐то, неразличимый в сумерках, бросился с дороги в кусты. Зашелестел за ним олешник.

— Кто такой? – тихо спросил я.

— А бес его знает, – ответил Гончаренок. – Может, парочка какая… А может… Лопотуха. Один нечистый всегда знает, откуда и куда его несет. Почему бы его не отправить куда надо? И присмотр, и режим, и еда.

— И травма, – сказал Ольшанский.

— Да ведь он хуже всякой травмы себе вредит. То ночует у бабки Настули – она его из жалости пускает. А то в какой‐нибудь башне замка. И не только, когда тепло. Околеет, а нам – отвечай.