Книга Муж проиграл меня в карты, страница 20 – Алёна Мэй

Я вышла из машины, обошла капот и остановилась рядом с Максимом. Холодный московский ветер сразу забрался под пальто, пахнуло бензином и сырой землей.

— Ника... — выдавил Кирилл, глядя только на меня и панически избегая взгляда мужчины рядом. Голос у него дрожал: — Ника, ты вернулась? Скажи ему... пусть он пустит меня в дом. Мне переодеться не во что, там мои документы, деньги в заначке...

Я смотрела на него и не чувствовала ничего, кроме странного, холодного удивления. Как я могла бояться этого человека? Как могла верить его словам, что я без него пропаду?

— Денег там нет, — ответила я ровно. — Ты проиграл все до последней копейки.

— Ника, пожалуйста! — он сделал еще полшага, но Максим просто вынул правую руку из кармана пальто и перевел на него тяжелый, равнодушный взгляд. Этого хватило. Кирилл тут же застыл, судорожно дернув кадыком. — Мы же семья, Ника. Пять лет вместе. Неужели ты выбросишь меня как собаку из-за одной ошибки?

— Ты выбросил меня несколько дней назад, — сказала я. — В четыре утра. Напомнить, какими словами?

Он открыл рот, но не нашел ответа. Только переступал с ноги на ногу на обледенелом асфальте, пряча красные от холода пальцы в рукава.

— Пойдем, — Максим коснулся моего плеча, подталкивая к двери подъезда. — У нас мало времени. Риелторы приедут к двенадцати.

Мы вошли в темный подъезд с облупленной зеленой краской на стенах. Знакомый запах сырости и жареного лука. Поднялись на четвертый этаж на скрипучем лифте.

У двери нашей квартиры Максим достал связку ключей. Личинка замка была новой, блестящей, без единой царапины. Он повернул ключ дважды, толкнул дверь и пропустил меня вперед:

— Забирай только то, что действительно нужно. Одежду, книги, бумаги. Крупные вещи я трогать не разрешу, они идут в опись для покрытия долга.

Я переступила порог.

В прихожей все было так, как я оставила в ту ночь. На полу валялся его смятый шарф, на тумбочке стояла пустая пепельница. Но теперь эта квартира больше не была моим домом. Она казалась чужой, брошенной гостиницей, из которой жильцы съехали в спешке.

Я прошла в спальню, достала из шкафа две большие дорожные сумки и открыла створки.

Смотреть на платья, которые Кирилл заставлял меня носить, было противно. Длинные, мешковатые, темные, они были сшиты для женщины без возраста и без желаний. Я сгребла их в сторону, вытащив только пару любимых шерстяных свитеров, простые джинсы и то самое черное пальто.

Потом перешла к книжному шкафу в гостиной.

Вот это было моим. Книги отца. Старые университетские конспекты, рукописи рассказов, которые я прятала в картонных папках на самой верхней полке, куда Кирилл никогда не заглядывал. Я доставала тома один за другим, бережно складывая их на дно сумки. Словарь Даля в четырех томах с отцовскими пометками на полях, редкое издание Бунина, потрепанная тетрадь с первыми набросками моей неоконченной повести.

Максим стоял в дверном проеме гостиной, прислонившись плечом к косяку, и молча наблюдал за мной.

— Мой отец собирал эту библиотеку сорок лет. Кирилл хотел сдать ее букинистам за бесценок еще год назад. Сказал, что это пылесборник.

Максим подошел ближе, взял верхний том, раскрыл на первой странице и провел пальцем по выцветшему экслибрису с фамилией Соколовских: