Книга Муж проиграл меня в карты, страница 28 – Алёна Мэй

Мы открыли дверь, продолжая переговариваться. На моих губах еще играла счастливая, открытая улыбка, Максим что-то негромко говорил мне на ухо, прижимая к себе.

На пороге стоял курьер.

Ярко-оранжевая форменная куртка из дешевого скрипучего полиэстера была расстегнута на две пуговицы, открывая застиранную черную футболку. На плече на широком ремне висела квадратная термосумка с логотипом пиццерии. На голове была натянута темно-синяя форменная кепка, козырек которой закрывал лоб.

— Доставка на двадцать четве... — начал мужчина хриплым, простуженным голосом, вытаскивая плоскую квадратную коробку из расстегнутого кармана сумки, и поднял глаза.

Воздух на лестничной площадке словно застыл.

Это был Кирилл.

Отекшее, серое лицо, покрытое недельной грязной щетиной. Он замер в дверном проеме с коробкой пиццы в вытянутых руках, уставившись на нас.

Он видел все.

Он видел залитую солнцем многометровую квартиру за нашими спинами. Видел панорамные окна в пол, за которыми расстилалась вся Москва. Видел мои распущенные, блестящие волосы, раскрасневшееся от смеха лицо. И главное: он видел руку Максима Крылова, которая спокойно, тяжело и по-хозяйски лежала на моей талии, прижимая меня к его бедру.

Коробка в пальцах Кирилла мелко, противно задрожала.

Я видела, как краска медленно заливает его щеки: от шеи к вискам, темная, удушливая краска абсолютного стыда. Его глаза лихорадочно забегали.

Это было полное, окончательное уничтожение всего, чем он жил.

Человек, который пять лет втаптывал меня в грязь, который говорил, что без него я сдохну под забором, который ставил меня на кон в чужой карточной партии как предмет мебели, стоял на пороге моего нового дома в форменной куртке разносчика еды.

Максим даже не убрал руку с моей талии. Его пальцы оставались теплыми и расслабленными. Он посмотрел на Кирилла сверху вниз: спокойно, равнодушно, как смотрят на перегоревшую лампочку на лестничной клетке или на трещину в плитке под ногами. Ни капли злости. Ни грамма торжества. Полное, абсолютное презрение, не требующее даже слов.

Максим вытащил из заднего кармана джинсов пару свернутых пятитысячных купюр, не глядя сунул их в боковой сетчатый карман его термосумки и забрал коробку с пиццей из его одеревеневших рук:

— Сдачи не надо.

Кирилл втянул голову в плечи так глубоко, словно пытался спрятаться внутрь собственной куртки. Судорожным, дерганым движением он натянул козырек кепки на самый нос, скрывая лицо, резко развернулся на пятках стоптанных кроссовок и почти побежал по ковролину коридора.

Он ударил ладонью по кнопке вызова лифта, не оборачиваясь, вжался в угол кабины, как только створки разошлись, и двери захлопнулись, унося его вниз.

Максим спокойно толкнул входную дверь носком ботинка. Замок мягко щелкнул, отрезая нас от внешнего мира.

Мы вернулись в пустую гостиную. Максим поставил горячую коробку на газету, открыл крышку, и по комнате поплыл сытный, аппетитный запах расплавленного сыра, чеснока и горячей ветчины.

Я сунула руку в глубокий карман своего пальто, висевшего на стремянке у стены, и пальцы нащупали твердый прямоугольник.

Колода карт.

Та самая колода, которую я забрала в четыре утра с тумбочки у зеркала в нашей старой квартире, когда муж сказал мне, что проиграл меня. Потрепанная синяя коробочка с надорванным клапаном, перетянутая старой канцелярской резинкой. Мой трофей. Мое напоминание.