Книга Муж проиграл меня в карты, страница 24 – Алёна Мэй

Он сделал шаг вперед, нависая надо мной. Между нашими лицами осталось меньше полуметра. Его темные глаза сузились, желваки на скулах ходили ходуном:

— Ты не имела права туда заходить. Это не твое дело. Ты перешла черту, Ника.

— Какую черту, Максим? — я повысила голос, глядя ему прямо в зрачки. — Ту, за которой ты прячешься всю свою взрослую жизнь? Я знаю про твоего отца. Знаю, как он бил тебя, как ты ходил в школу в длинных рукавах летом. Петрович рассказал мне, как открыл тебе калитку ночью, когда тебе было семнадцать!

Лицо Максима побледнело, черты заострились, сделавшись жесткими, как гранит:

— Замолчи!

— Не замолчу! — я указала пальцем на конверт на столе. — Ты держишь всех в страхе, решаешь чужие судьбы, покупаешь долги и вышвыриваешь людей на улицу, потому что боишься снова стать тем мальчиком, которого закрывали в пустой комнате! Ты хранишь эти письма столько лет. Мать писала тебе каждый год, умоляла о прощении. А это письмо лежит не распечатанным пятнадцать лет.

— Уйди отсюда, — процедил он сквозь зубы.

— Нет. Ты боишься его открыть. Боишься узнать, что она любила тебя. Или боишься узнать, что ей было все равно. Ты заперся в этой броне, как в тюрьме, и думаешь, что так безопаснее. Открой его, Максим. Хватит бежать от прошлого.

Мы стояли друг против друга, тяжело дыша. Я чувствовала жар, исходивший от его тела, видела, как побелели костяшки его кулаков, сжатых по швам брюк. Он мог сломать меня одной рукой. Мог вышвырнуть из дома прямо сейчас, в ночь, без вещей и денег. Но он стоял неподвижно, и в глубине его темных глаз сквозила такая невыносимая, загнанная боль, что у меня перехватило дыхание.

Прошла минута. Или вечность.

Максим медленно опустил руки. Сделал шаг к столику, наклонился и взял старый конверт. Пальцы у него были напряженными, жесткими. Он долго смотрел на адрес, написанный неровным женским почерком: маленький город на юге, улица, его фамилия.

Потом он поддел пальцем пожелтевший край клапана.

Бумага сухо хрустнула.

Максим достал сложенный вдвое тонкий тетрадный лист в линейку. Развернул его. Текст был коротким, всего несколько абзацев, написанных синими чернилами.

Он читал молча. Я видела, как двигаются его глаза, как каменеет линия его рта, как медленно опускаются его плечи под тяжестью прочитанного. Это было не письмо с оправданиями.

Когда он дочитал до конца, его рука опустилась вдоль тела. Лист остался зажат между пальцами.

— Что там? — спросила я тихо.

Он помолчал долго, глядя в темноту за окном библиотеки, где за стеклом тихо качались верхушки темных сосен:

— Она умерла через неделю после того, как я получил это письмо. В больнице, от рака. Здесь она написала, что не просит прощения, потому что такое простить нельзя. Просила только, чтобы я не стал похож на отца.

Голос его не дрожал, но в нем больше не было той непробиваемой строгости. Стена, которую он строил вокруг себя столько лет, дала трещину. Перед ней стоял живой, израненный человек, который слишком долго нес свой груз в одиночку.

Максим подошел к камину, разжал пальцы и опустил письмо в огонь.

Сухая бумага мгновенно занялась рыжим пламенем, почернела по краям, свернулась в пепел и улетела вверх по дымоходу. Он проводил ее взглядом, а потом повернулся ко мне.

Он подошел медленно, остановился в шаге и поднял руку. Его пальцы коснулись моей щеки: осторожно, почти бережно, обводя контур скулы. Тепло его кожи обожгло меня.