Книга Мера всех вещей. Убийство в замке Сфорца, страница 25 – Марко Мальвальди

— Леонардо, слушай. Я слышала, что, когда ты жил во Флоренции, ты вел себя распутно, но я не придавала этому значения. Люди по своей природе злы. А уж если речь идет о сыне служанки… Но теперь я приехала сюда и вижу…

— Что же вы видите, матушка?

— Я вижу, как по дому шляется этот мальчишка, Салаи^[17]. Он не рисует, не готовит краски, в общем, ничего не делает, но живет с тобой в одном доме.

— Неправда, что он ничего не делает. Он искуснейший вор. – Леонардо посмотрел на Катерину, приподняв бровь. И тут же в дверях показался Салаи, наверное, он догадался, что речь идет о нем. – Матушка, кроме шуток, подмастерье, приходя в мастерскую, всегда начинает с самой черной работы. Когда я поступил к Верроккьо, поначалу я чистил куриные клетки.

Да, вы все правильно поняли. В те времена у каждого художника дома был курятник, но не из продовольственных соображений. Во времена Леонардо не была полностью освоена техника масляной живописи: во Флоренции XV века часто писали темперой, то есть смешивая, темперируя (слово латинского происхождения) – хотя Леонардо не знал латыни, но процесс работал и так – пигменты со связующим веществом, яичным желтком, который при высыхании образовывал белковую сетку, способную прилипать к поверхности и удерживать цвета in aeternum, навечно. Поскольку до открытия ближайшего супермаркета оставалось ждать примерно четыреста пятьдесят лет, каждому художнику, которому нужны были свежие яйца, не оставалось ничего другого, как держать у себя дома курятник. Вот поэтому ученики и начинали свою карьеру с того, что чистили курятник. И только потом, лишь после этого могли перейти к другим, более соответствующим их таланту обязанностям: разбивать яйца, свежевать кроликов, растирать пигменты и тому подобное. Проходило порядочно времени, прежде чем они касались кистью доски.

Это объяснение может показаться интересным современному человеку, но никак не Катерине, которая прекрасно знала, как устроена художественная мастерская, включая и то, что случалось, когда художник уводил ученика в подсобное помещение.

— Леонардо, послушай, – вздохнула Катерина. – Ты почти никогда не ходишь на мессу, вот что.

— А зачем мне ходить на мессу? Я бы ходил, если бы священники читали то, что написано в Евангелии. Но я слышу лишь проповеди тех, кто путает волю Божью с бредом собственного рассудка. Как брат Савонарола во Флоренции и как брат Джоаккино здесь, в Милане.

— В прошлом году брат Савонарола сказал, что на Флоренцию вот-вот обрушится бедствие, и три дня спустя Лоренцо де Медичи умер.

— И для этого понадобился глас Божий? Лоренцо страдал подагрой, не мог стоять на ногах, раздулся как бурдюк. – Леонардо указал на Салаи, который подошел и устроился у него на коленях, словно котенок. – Я и сам вам могу предсказать, что этот негодник в течение трех дней что-нибудь украдет. Нужно просто его знать.

— Мессер Леонардо, в прошлый раз это был не я! Наверное, вы ошиблись в подсчетах…

— Вот, слышите, матушка, что говорит Салаи? Собака говорит «гав-гав», кошка – «мяу-мяу», а Салаи – «это был не я». – Леонардо шлепнул парня по затылку, но это было скорее лаской, чем ударом. – А проповедник твердит: «это воля Божья, воля Божья». У каждого свой голос.

— Леонардо, сынок, осторожнее со словами. За грехопадение карает не только Бог, но и люди. Во Флоренции тебя спасло лишь то, что с тобой был кузен Медичи, и если бы осудили его, осудили бы и тебя. Но мы в Милане, а не во Флоренции. Постарайся следить за тем, что ты говоришь и делаешь.