Книга Пиарщица Его Высочества, страница 7 – Эдгар Шторм

Тело Аглаи попыталось выполнить приказ: колени задрожали, юбка зацепилась за угол ломберного стола, корпус качнулся вперед, грозя падением носом в грязный ковер.

— Тьфу ты, пропасть! - Взвыл Платон Фомич, хватаясь за лысину. - Мешок с овсом! Как есть тамбовский мешок! Да Порфирий нас с лестницы спустит! Куда три тысячи рублей ухнули?! На кринолины эти французские?! Кому ты нужна такая, уродина кособокая?!

Диана закрыла глаза на две секунды. Медленный вдох. Медленный выдох.

"Спокойно, Диана Игоревна. Это не Платон Фомич. Это генеральный директор строительного холдинга орет, что его застукали в бане с взяткой. Правило первое: эмоции исключить. Правило второе: перехватить инициативу безупречной формой".

Она открыла глаза, сделала шаг назад от стола, освобождая пространство.

Мышечная память тела хранила механику движения. Нужно было лишь убрать панику и добавить то, чему Диану учили на курсах публичных выступлений и сценического движения: баланс центра тяжести, прямая линия позвоночника, контроль подбородка.

Диана скользнула правой ногой назад, перенося вес тела на носок. Спина осталась идеально прямой, словно натянутая струна. Юбки кринолина плавно, без единого рывка, опустились пышным шелковым куполом. Подбородок чуть приподнят, взгляд направлен не в пол, как у провинившейся холопки, а на уровень груди воображаемого собеседника, почтительно, но с абсолютным внутренним достоинством. Руки мягко сведены на талии, пальцы расслаблены.

Она замерла в нижней точке на полторы секунды. Идеальная статическая пауза, демонстрирующая абсолютный контроль над мышцами, и так же плавно, без малейшего покачивания, поднялась вверх, завершив движение легким, едва заметным наклоном головы.

В комнате повисла мертвая тишина. Слышно было только, как внизу за перегородкой половой гремит оловянными тарелками. Платон Фомич замер с поднятой рукой. Рот его снова приоткрылся, но на сей раз ни звука не слетело с губ. Прасковья Игнатьевна приподнялась на локте. Компресс шлепнулся на засаленную подушку.

— Господи помилуй. - Прошептала мать, истово крестясь. - Это где ж ты... Это мадам Латур тебя так выучила? Аглаюшка... да ты ж как на картинке из "Модного магазина"...

Диана не улыбнулась. Она лишь чуть склонила голову набок, глядя на отца.

— Так сойдет, папенька? Или прикажете переделать?

Платон Фомич тяжело сглотнул, оправил мундир, явно чувствуя себя неуютно под этим спокойным, ледяным взглядом. В нем боролись спесь самодура и мужицкое чутье: что-то в его забитой дочери сломалось, а вернее отлилось в чистую сталь.

— Гм... кхм... Ну, положим... сносно. - Проворчал он, отводя глаза. - Главное завтра перед Порфирием так держись. Не вздумай умничать. Дядя твой пустых речей не любит. Спросит - отвечай коротко: "Да, дядюшка", "Как вам будет угодно, дядюшка". Поняла?

— Прекрасно поняла, папенька. - Ровно ответила Диана. - Лишнее слово стоит дорого. А вовремя сказанное молчание еще дороже.

Отец подозрительно прищурился, пытаясь уловить скрытую дерзость, но лицо девушки оставалось гладким и непроницаемым, как мраморная плита.

Ночью город за окном не спал, но этот шум не имел ничего общего с гулом автострад XXI века. По булыжной мостовой Лиговки глухо грохотали кованые колеса ломовых телег, звенели колокольчики редких запоздалых троек, свистели городовые на перекрестках, а с Невы доносились протяжные гудки речных пароходов. В щели рассохшихся оконных рам тянуло сырым балтийским ветром, запахом водорослей и мокрого гранита.