Книга Пиарщица Его Высочества, страница 8 – Эдгар Шторм

Родители спали за тонкой ситцевой занавеской: отец храпел на разные лады, мать всхлипывала во сне. Диана лежала на жестком диване, укрывшись тяжелым ватным одеялом, пахнущим нафталином. Сон не шел. Ее мозг, циничный, тренированный аппарат аналитика, перемалывал входящие данные.

"Итак, Диана. Давай без истерик. Ты либо мертва и это персональный чистилище для грешных пиарщиков, либо квантовый сдвиг, мультивселенная и черт знает что еще. Но законы системы неизменны, где бы ты ни находилась.

Осень 1866 года.

На престоле Александр Второй, царь-освободитель. Через пару лет он начнет открыто жить с Катей Долгоруковой, превратив Зимний дворец в расколотый лагерь.

Законная императрица Мария Александровна тяжело больна, глубоко несчастна, окружена святошами и мистиками.

Наследник - великий князь Александр Александрович, будущий Александр Третий. Медведь, солдат, упрямец. Его старший брат Николай умер полтора года назад в Ницце. Александр не хотел трона, он хотел жениться на фрейлине Мещерской, но долг приказал взять в жены невесту покойного брата, датскую принцессу Дагмар.

Дагмар... Минни. Семнадцать лет, крошечная, живая, напуганная чужой холодной страной, которая говорит на чужом языке. Она приедет в Кронштадт со дня на день.

А вокруг них стая. Старая николаевская знать, либеральные министры, рвущие бюджет на концессиях железных дорог, нарождающаяся буржуазия и первые ласточки террора. Каракозов стрелял в царя всего пять месяцев назад, в апреле. В воздухе пахнет порохом".

Диана перевернулась на спину, глядя в темный потолок.

При прежнем дворе репутация строилась на фаворе. При дворе Александра Второго рождалось то, с чем Диана умела работать профессионально: публичность. Судебная реформа 1864 года дала открытые суды присяжных, газеты печатали стенограммы скандалов, слухи перестали быть шепотком в будуарах — они становились политическим инструментом, способным свалить министра или остановить реформу.

Аглая Замятина должна была стать пешкой. Серой, незаметной деревенской мышью в свите датчанки, которую через пару лет выдали бы замуж за какого-нибудь плешивого полковника и сослали обратно в Тамбов.

— Черта с два. - Прошептала Диана в темноту. - Я не для того пять лет отбивала атаки на предвыборных кампаниях, чтобы сгнить в имении под Тамбовом в постели со старпёром-помещиком.

Она знала будущее. Не в мелочах. Она не помнила биржевых сводок 1866 года, но она знала генеральную линию партии. Знала, кто победит, кто проиграет, кто сломается, а кто станет несокрушимой скалой.

А главное - она знала, как устроены люди. Принцы, фрейлины, министры и тамбовские помещики сделаны из одного и того же теста: страха, тщеславия и жажды признания. А этим тестом Диана умела лепить любые формы.

За окном послышался глухой удар колокола. В соборе били четыре часа утра. Завтра, точнее, уже сегодня, начиналась ее первая избирательная кампания в Российской империи. И клиентом на этих выборах была она сама.

Серый петербургский рассвет безжалостно обнажил убожество трактирного покоя. Сквозь мутные, немытые стекла в комнату сочился белесый водянистый свет, в котором лениво кружились пылинки. Внизу, за тонкими переборками, уже вовсю гремели тяжелыми ухватами, слышался грубый окрик трактирщика и визгливая перебранка посудомойки с половым.