Книга Пиарщица Его Высочества, страница 4 – Эдгар Шторм

Диана подняла на него глаза. Губы ее мелко вздрагивали, но изо рта вырвался лишь сиплый, сдавленный хрип — горло свело спазмом, челюсти онемели, а язык прилип к нёбу. Она попыталась вдохнуть, чтобы закричать, потребовать врача, спросить, где «скорая» и что с ее машиной, но не смогла выдавить ни звука. Взгляд оставался остекленелым, диким, упертым в чужой сюртук с потертыми пуговицами.

— Оглохла, дура тамбовская... — выругался Платон Фомич, принимая ее немоту за привычную деревенскую оторопь. Он грубо подхватил ее под локоть, буквально вздергивая на ноги, и схватил саквояж. — Будет тебе рассиживаться! Носильщик! Эй, черт чумазый, пролетку подавай до Лиговки! Живее! Сюда ступай! Вещи Замятиных, помещика Тамбовской губернии! Шевелись, получишь на чай!

Носильщик в засаленном холщовом фартуке, сгибаясь под тяжестью двух окованных железом сундуков, поволок поклажу через привокзальную площадь, оглашая сырой воздух хриплым "Поберегись, ваш-скородие!".

Диана не шла. Ее вели. "Городничий" железной хваткой держал ее выше локтя, больно вдавливая пальцы сквозь сукно накидки. Ноги подворачивались на скользком, размякшем от мокрого снега и конского навоза булыжнике. Непомерно широкие нижние юбки путались, хлопали по икрам мокрым парусом, но страшнее всего был корсет.

Это не была кинематографическая бутафория. Твердые, негнущиеся пластины китового уса при каждом шаге со слепой жестокостью впивались в подреберье. Диафрагма была зажата словно тисками. Боль была тупой, ноющей, до тошноты физиологичной. Ни одна кома или предсмертный бред не мог транслировать столь детальное, удушливое мучение. Каждый короткий вдох отдавался острым спазмом под лопатками.

Она не в реанимации. Ее не оперируют на Профсоюзной. Она здесь. В этой нестерпимой вони и холодной сырости, внутри чужих костей и чужой плоти.

У платформы стояли в ряд одноконные пролетки. Извозчики в синих суконных армяках, подпоясанных выцветшими кушаками, орали наперебой, взмахивая кнутами:

— Куда прикажете, барин? С ветерком домчу!

— К "Парижу", на Лиговку! - рявкнул Платон Фомич, с ожесточением торгуясь за каждую копейку. - Четвертак, и ни алтына сверх! Ишь, три гривны заломил, разбойничья морда! Вещи увязывай, кому сказано!

Диану буквально втолкнули в узкую, пропахшую псиной и прелым сеном пролетку. Она рухнула на жесткое кожаное сиденье, задев кринолином колесо. Прасковья Игнатьевна протиснулась следом, заняв собой почти все пространство и непрерывно причитая. Отец с трудом втиснулся напротив, прижимая к коленям саквояж и продолжая браниться сквозь зубы.

Пролетка тронулась с резким рывком. Металлические ободья колес загрохотали по булыжной мостовой. От чудовищной тряски зубы Дианы лязгнули, а корсет с новой силой полоснул по ребрам.

Она вжалась спиной в холодную спинку сиденья, невидящим взглядом скользя по серому, промозглому мареву за кожаным брезентовым фартуком экипажа. Мимо проплывали тяжелые гранитные тумбы, чугунные кованые решетки каналов, доходные дома с бесконечными рядами темных окон, тусклые фонари, едва пробивавшие ранние осенние сумерки.

В голове, сквозь ватный туман контузии, медленно и неотвратимо складывались кусочки чужой памяти, всплывавшие в ответ на физические ощущения. Остатки памяти прежней владелицы тела услужливо подсказывали: